Игра в Грааль
Шрифт:
Вы сидите втроем за низким столом черного дерева, на треугольном столе покоится хрустальная гора царя в пол-человеческого роста, и вы томительно пристально вглядываетесь в ее изменчивые глубины. Там клубятся разноцветные облака, распухают, съеживаются, быстрые прочерки, подобно метеорам в глухую августовскую ночь, мгновенным блеском белого огня понуждают вас щурить и жмурить глаза. "Ледоход на реке времени", - вплывает в твою голову, "Откуда это? Да и непохоже ничуть! " Не похоже ни на что. Кроме, пожалуй, ворожбы Астании, ведьмы средних лет и рассудительного характера, которую ты вытащил из тюрьмы капитула всего-то два дня тому.
–
– Мастер Тим, мне много всякого рассказывали о твоем искусстве. На что же способен ты?
– Если что и рассказывали, ваша милость, так только про это.
– Да. Я хочу услышать теперь от тебя, что ты умеешь.
– Милостивый господин барон, я готов изобразить любое живое существо, зверя, рыбу, дерево, и все, что вам заблагорассудится, так, что образ сей будет жить на холсте согласно натуре, способен будет вести себя в точном подобии своему оригиналу, и если это человек, то он заговорит с вами, а коли соловей - то запоет, но не сладостней, чем на самом деле, а ровно как если бы он сидел на ветке каштана в лунную ночь...
– Ты складно обучен говорить, мастер. И если это человек... которая знала меня, а я... его, то он меня узнает?
– Именно так, ваша милость, и если вы забудете нечто, что случилось с вами обоими, то он дивным образом напомнит вам позабытое. И щеки его будут горячи, и слезы солоны, а смех - звонок.
– Коли так оно и есть... Скажи мне, а будет ли он знать, этот портрет, что он не настоящий, или, быть может, он и будет настоящий, оживет наяву?
– Этого я не знаю, ваша милость, и вряд ли еще кто ответит на такой вопрос. Дед мой, славный живописец и великий мудрец, когда бы был жив... Нет, не знаю.
– А если б ты написал... изобразил своего деда... и спросил его... ты не пробовал?
Вспомни, вспомни, как исказилось его лицо. Он испугался так явственно.
– Никогда. Никогда больше... только не близких... не людей. Они жалуются, плачут...
– Но это так страшно, мастер, почему же ты вообще работаешь, почему ты пишешь для других?
– Мой господин, я отдаю их заказчику... и я больше про них ничего не слышу. Но никто еще не присылал за мной стражу и не грозил расправой. Все довольны.
– И ты спокоен? Ты умываешь руки?
– Как можно умывать руки, ваша милость? Умывают лицо!
Дерзость шута. И этот шут совершит невозможное? И я вижу, как тяжело далась ему и эта дерзость. Взгляд его замирает, колени подгибаются. Ты сумрачно растягиваешь губы в усмешке.
– Ты. наверное, смелый человек, мастер Тим. Но ради краснобайства ты цепляешься к моим словам. А ведь я волен в твоей судьбе, жизни и смерти.
Он вздрагивает.
– Я известен королю Арфейскому и многим вельможам его двора.
– Никто не посмеет ссориться со мной из-за презренного маляра, обладай ты и сотней таких секретов!
– Неужто я прогневал вашу милость?
– тихо говорит он и косится на тебя. Испуганные птичьи глаза. И ты опускаешь веки и устало произносишь, - Нет, мастер, нет. Ты нужен мне для дела.
Но теперь для тебя только одна реальность. Тяжелое сопение мастера Тима. И мрак подвала. И переливы цветов в светящейся изнутри хрустальной пирамиде.
Все. Абсолютная пустота. Он отметил с каким-то вялым сожалением, что ее образ за годы и годы ушел от него, как дым между пальцами. Еще удар судьбы. Щелчок по носу. Обидно и небольно... Нет, больно.
– Это она?
– промурлыкала Астания. Мастер Тим засопел и придвинулся ближе.
Он не сразу узнал ее. Он понял, что это она, когда виски стиснули голову, и стало трудно дышать, и невероятная слабость тела, мгновенная потеря власти над ним... Это была она, в самом деле, там, в глубине голубого тумана. Она смеялась и сбегала по большому трапу от великанского, почти отвесного бока боинга в три ряда иллюминаторов. Боже, как он ненавидит самолеты!
Она сбегала, легко скользя по гладким металлическим ступенькам, притормаживая подошвами кроссовок на их краях. Глаза затянуло влагой. Он нетерпеливо заморгал. Видение кануло в туман. Его клубы будто вырвались за пределы хрустальных граней и светились теперь сами по себе над их головами.
– Ты видел ее, мастер Тим?
– Да, господин.
– Сколько времени уйдет на ее портрет?
– Дайте мне двенадцать дней, господин барон, и я превзойду себя.
– Не раньше?
– Я не должен торопиться.
– Ты прав. Астания. Астания!
Астания заснула незаметно, чуть склонив голову набок.
Утром десятого дня я восстал из постели, как из гроба. Страшная ночь прошла, вся из обрывков бреда и бессонницы. Но и во сне, и наяву я говорил с нею.
Да, и терминал у него работал всю ночь, и был продолжением бреда, и в оконце монитора, которое изредка оказывалось в поле его воспаленного зрения, он видел себя же, бредущего по темной галерее. И луна, большая, незнакомая, мерно продвигалась вслед, прячась и вновь возникая в проемах между колонками. Как черны тени в сиянии твоем, о, богиня!
Он застонал и испугался. Ему показалось, что руки отнялись. Да нет же. Он счастливчик. Уникум. Отделаться мертвыми ногами, упав с высоты восьми тысяч метров. Вы - здоровый человек. Занимайтесь физическими упражнениями, насколько это в ваших силах, и не поддавайтесь унынию. Вся жизнь впереди!
Моя жизнь оборвалась на высоте восьми тысяч метров. С тех пор я живу на экране. Правая рука затекла, и я до изнеможения долго разминал ее левой, от плеча до кисти.
Дивной красоты рассвет я встретил на верху башни, под деревянным навесом караулки. Ветер усиливался и трепал золотые перья солнца, которые медленно вздымались над ровной линией далекого леса. Узкие полосы облаков ряд за рядом взбирались круто ввысь от горизонта, и нижний край каждого ряда был ярко подсвечен, горел оранжевым, палево-золотым, багровым. Темно-синяя ночь расступалась, отлетала, гонимая ветром вдаль.
Ветер выбивал слезы из глаз, изображение попеременно размывалось и возвращалось в фокус, но я не отводил взгляд. Тоска оставила меня в небесном ветреном просторе над моим миром, нераздельно прекрасным с высоты. Кто же различит отсюда дохлую собаку на обочине, болото, дуб, убитый молнией? Грязь мелка сверху.
И день многое обещает с утра, с вершины дня. Я так давно не охотился. Я не ходил на плотах вниз по Бану. Я так и не удосужился отыскать затерянную крепость Орлиного Крыла в лесах на севере. Я забросил фотографию, а ведь пару раз мои подборки помещал "Нэшнл Джиогрэфик". Что стоит мне сейчас дотянуться до столика, до пульта? И навсегда со мною останется этот рассвет, холодный и гулкий, окрепший, охвативший пол-неба, раскрывшийся, точно гигантский розовый веер...