Игра Джеральда
Шрифт:
Я не знаю, насколько ужасно я выглядела в то утро, да и не хочу знать, но, должно быть, ужасно, потому что Джимми Эггарт очень скоро перестал удивляться. Он готов был убежать со страху, так, чтобы пятки засверкали. Но, слава Богу, он этого не сделал. Он открыл дверцу машины и спросил меня, что случилось, был ли это несчастный случай или же кто-то напал на меня.
Мне было достаточно посмотреть вниз, чтобы понять, почему он спросил меня об этом. Наверное, рана на моем запястье снова открылась, потому что бинт, который я намотала на запястье, был полностью пропитан кровью. Перед моей юбки тоже был в крови. Я сидела вся в крови, руль машины тоже был в крови, кровь была на коробке передач, кровь была повсюду… даже на лобовом стекле. Кровь уже почти высохла, напоминая цвет каштанов — мне это напоминало
Я попыталась выйти — я думаю, что хотела показать ему, что могу сделать это сама, но задела правой рукой за руль, и все закружилось у меня перед глазами.
Я не потеряла сознание полностью, но ощущение было такое, как будто кто-то перерезал последние провода, соединяющие мое тело и мою голову. Я почувствовала, что падаю вперед, и помню, как подумала о том, что закончу свое приключение, выбив все зубы об асфальт… после того, как только год назад истратила целое состояние, чтобы привести их в порядок.
Однако Джимми подхватил меня… Я слышала, как он крикнул: — Эй! Эй! Мне нужна помощь. — Его голос был визгливым голосом стареющего мужчины, и этот звук показался мне очень смешным… только вот я слишком устала, чтобы смеяться. Голова моя уткнулась ему в грудь, я чуть не задохнулась. Краски дня постепенно возвращались ко мне, и я увидела, что около дюжины мужчин выбегают посмотреть, что произошло. Среди них был Лонни Дакин. Он жевал горячую булочку, на нем была розовая футболка с надписью: „В ЭТОМ ГОРОДЕ НЕТ ПЬЯНЫХ, ПРОСТО МЫ НЕМНОГО КАЧАЕМСЯ“. Очень смешно, особенно когда ты думаешь, что умираешь, правда?
— Кто это сделал с тобой, Джесси? — спросил Джимми.
Я попыталась ответить, но не могла выдавить из себя хоть слово, что было просто здорово, учитывая то, что именно я пыталась сказать. Мне кажется, я хотела ответить: „Мой отец“.»
Джесси затушила сигарету, потом взглянула на фотографию в газете. Плоское, наводящее ужас лицо Раймонда Эндрю Джуберта тоже взглянуло на нее… точно так же, как оно взирало на нее из угла спальни в первую ночь, а потом из кабинета её мужа — во вторую. Это обоюдное созерцание длилось минут пять. Затем, напоминая человека, очнувшегося после непродолжительного сна, Джесси опять закурила и вернулась к своему письму. Теперь она уже напечатала семь страниц. Джесси потянулась, прислушиваясь к хрусту позвонков, и снова стала нажимать на клавиши. Курсор возобновил свой танец.
«А через двадцать минут — двадцать минут, за которые я неожиданно узнала, какими нежными, заботливыми могут быть мужчины, — я уже находилась в машине скорой помощи, мчащейся в больницу Северного Кемберленда и пронзающей пространство воем сирены.
А еще через час я лежала на больничной койке и наблюдала, как кровь вливается в меня через трубочки системы, и слушала песенку в стиле кантри о том, как печальна стала жизнь парня после того, как его бросила любимая женщина и разбилась машина.»
На этом и заканчивается Часть Первая моего рассказа, Руфь, — назовем ее «Малышка Нелл переходит по льду», или «Как я освободилась от наручников и спаслась». Есть еще две главы, которые я называю «Итоги» и «Политикан». Я вкратце расскажу об «Итогах», частично потому, что это интересно только тогда, когда ты сам пережил пересадку кожи и всю эту боль, но в основном потому, что хочу успеть рассказать о «Политикане» прежде, чем устану и не смогу выразить бее то, что хочу, и так, чтобы ты захотела выслушать и понять. Эта мысль только что взбрела мне в голову, и это «лысая правда», как мы говорили когда-то. Кроме того, без «Политикана» я вообще не стала бы писать.
Но прежде чем перейти к этой части, мне нужно немного подробнее рассказать тебе о Брендоне Милхероне, который действительно подвел итог всем моим страданиям. Брендон появился в первый и наиболее ужасный период моего выздоровления и более или менее понял и воспринял меня. Мне бы хотелось назвать его «Милым мужчиной» потому, что он был со мной рядом в самые адские минуты моей жизни, но он не только милый мужчина — он видит все насквозь, держит все нити в своих руках и наблюдает за тем, чтобы все было, как положено и по порядку. Но и это еще не все — в нем есть нечто другое. Он намного лучше… Но я и так достаточно много отняла у тебя времени.
Брендон очень часто работал с моим мужем в течение последних четырнадцати месяцев жизни Джеральда — эта работа была связана с сетью супермаркетов. Они выиграли то, что хотели выиграть, и, что более важно, между ними установилось отличное взаимопонимание. Мне кажется, если старые пердуны, владеющие фирмой, будут решать вопрос о преемнике Джеральда, то они, несомненно, выберут Брендона. В настоящее время он — самая подходящая кандидатура на должность, которую он сам во время своего первого посещения назвал «контролем по компенсациям за убытками».
Он был очень милым, к тому же он был откровенен со мной с самого начала, признавшись, что у него есть и своя задача. Поверь мне, я была просто поражена этим; в конце концов я была замужем за юристом почти двадцать лет, и я знаю, как тщательно они скрывают подробности своей жизни и деятельности. Мне кажется, что именно это позволяет им выживать и не терять самообладания, но именно это делает их такими занудными и противными.
Брендон никогда, не был занудным или неприятным, но это был человек с определенной миссией: пресечь любую огласку, которая может повредить фирме. Это означало, что ему нужно было пресечь любую публикацию, порочащую Джеральда или меня. Такая работа может быть испорчена в любой момент… но Брендон с успехом справился с ней, он никогда не говорил, что взялся за эту работу в память о Джеральде. Он взялся за подобную миссию из-за того, что Джеральд называл «деланьем карьеры» — работа такого рода очень быстро открывает двери в следующий эшелон, если, конечно, дела выгорает. Для Брендона все получилось как нельзя лучше, и я рада за него. Он обращался со мной с огромной нежностью и сочувствием, чего и так достаточно, чтобы желать ему счастья, но есть еще две причины для этого. Он никогда не впадал в истерику, если я говорила ему, что ко мне звонил или приезжал репортер, но при этом никогда не вел себя так, будто я была только частью его работы, и больше ничем. Хочешь знать, что я думаю на самом деле, Руфь? И хотя я на семь лет старше мужчины, о котором я тебе рассказываю, и вся заштопана и искалечена, мне кажется, что Брендон немного влюблен в меня… или в маленькую героическую Нелл, которая предстает перед его внутренним, взором, когда он смотрит на меня. Я не думаю, что это каким-то образом касается секса (по крайней мере, пока что нет; я все еще напоминаю синего ощипанного цыпленка, выставленного в витрине мясного магазина). Мне это нравится; если я никогда больше в жизни не лягу с постель с мужчиной, то буду просто счастлива. Но все же я бы солгала, если бы сказала, что мне не понравилось, если бы я заметила в его глазах выражение того, что я представляю для него интерес — я, Джесси Анджела Махо Белингейм, а не просто какое-то безымянное, неодушевленное существо, о котором его боссы думают, возможно, как о Том Несчастной Деле Белингейма. Я не знаю, прохожу ли я над заданием фирмы Брендону, под ним или рядом, да это и не важно. Достаточно знать, что я имею отношение к этому делу и что я значу гораздо больше, чем просто…
Джесси остановилась, постукивая указательным пальцем по зубам «тщательно обдумывая слова. Она сделала глубокую затяжку, а затем продолжила:
…побочный благотворительный эффект. Брендон был рядом со мной во время всех допросов полиции, записывая показания на магнитофон. Он вежливо, но неумолимо напоминал всем присутствующим — включая стенографисток и сиделок, — что каждый, разгласивший сенсационные подробности дела, столкнется с репрессивными мерами огромной юридической фирмы. Видимо, Брендон повлиял на них так же, как и на меня, потому что никто из посвященных никогда даже не разговаривал с журналистами. Самые ужасные и неприятные допросы велись в течение трех дней, проведенных мною в реабилитационной палате, когда меня накачивали кровью и физраствором через пластмассовые трубочки.