Игра Джеральда
Шрифт:
Джесси удивила себя, снова рассмеявшись, — теперь это был громкий, чистый смех. Было ли это смешно? Видимо, было, но это была одна из тех забавных мыслей, о которой невозможно рассказать другим. Как, например, о том, что твой папочка однажды был так взволнован солнечным затмением, что замочил все твои трусики. Или как ты — вот уж действительно обхохочешься — по-настоящему думала, что, попав на твою задницу, эта жидкость сделает тебя беременной.
Но все же в большинстве из экстремальных случаев человеческий разум частенько реагирует на травмы, как кальмар реагирует на опасность, выпуская облако непроницаемой чернильной жидкости. Ты знаешь — что-то случилось,
«Что вы чувствовали, когда падали вниз? — спрашивали они незадачливую парашютистку. — О чем вы думали, когда поняли, что ваш парашют не раскрылся и уже не раскроется?» И любительница острых ощущений отвечала: «Я не помню. Я помню, как шагнула за борт самолета, а потом — как спрашивала какого-то мужчину, несшего меня на носилках к машине скорой помощи, насколько сильно я покалечилась. Все, что между этим, покрыто туманом. Может быть, я молилась, но я не могу вспомнить об этом наверняка».
«Но, может быть, ты все отлично помнишь, моя коллега по несчастью, — подумала Джесси, — и все врешь, как и я. Возможно, по той же самой причине. Мне кажется, что все люди, пережившие сильное потрясение, лгут насчет потери памяти».
Очень даже может быть. Так или иначе, фактом остается то, что она-то помнит часы, проведенные в наручниках, — с момента, когда Джеральд защелкнул второй наручник, и до того леденящего душу мгновения, когда она взглянула в зеркало заднего обзора и увидела, что существо из дома стало существом на заднем сиденье, — она все отлично помнила. Она помнила эти мгновения днем, а ночью в кошмарных снах стакан с водой скользил мимо нее, падал и разбивался вдребезги; одичавшая собака отказывалась от холодной закуски в ожидании горячего блюда на кровати; ночной посетитель в углу голосом ее отца спрашивал: «Ты любишь меня. Сорванец?», личинки и червяки извергались из него, как сперма с конца возбужденного пениса.
Но помнить и воспроизводить в памяти происшедшие события вовсе не накладывает обязательств рассказывать об этом, даже когда от воспоминаний тебя бросает в дрожь и ты кричишь от ночных кошмаров. С октября она похудела больше чем на десять фунтов (точнее, на семнадцать), снова начала курить (полторы пачки в день плюс большой стакан спиртного перед сном), цвет лица испортился, а волосы полностью поседели. Последнее можно еще как-то исправить — разве не скрывала она свою седину уже более пяти лет? — но она не могла собраться с силами, чтобы позвонить в парикмахерскую и договориться о времени. Кроме того, для кого ей теперь хорошо выглядеть? Может быть, ей стоило осчастливить своим посещением какой-нибудь бар?
«Отличная мысль, — подумала Джесси. — Какой-нибудь парень спросит, может ли он угостить меня стаканчиком, я отвечу „да“, а потом, пока мы будем ждать, когда бармен принесет напитки, я скажу ему — просто случайно — что меня мучает кошмар, в котором мой отец извергает личинок и червей вместо спермы. Несмотря на такую интересную беседу, я уверена, что он сразу же уберется восвояси, не пожелав даже посмотреть на справку из больницы, что я вполне нормальная».
В середине
Возможно, абсолютно по-другому.
Поэтому она набрала номер — и была потрясена, услышав, что Нора умерла от лейкемии год назад — когда анализы показали это, было уже поздно что-нибудь предпринимать. «Может быть, Джесси хочет встретиться с Лаурел Стивенсон?» — спросили ёе в приемной. Но Джесси помнила Лаурел — высокую, темноволосую, темноглазую красавицу, носившую туфли на высоченных каблуках и выглядевшую так, будто секс доставлял ей удовольствие только тогда, когда она была сверху. Джесси ответила, что она подумает, тут же оставив мысль о посещении психоаналитика.
В течение трех месяцев после известия о смерти Норы у нее были хорошие дни (когда она только боялась) и плохие дни (когда она боялась выйти даже из этой комнаты), но только Брендон Милхерон слышал нечто более или менее близкое к полному рассказу о темных временах Джесси Махо на озере… и Брендон не поверил в самые бредовые моменты этого рассказа. Сочувствовал, да, но не поверил. По крайней мере, не сразу.
— Никакой жемчужной сережки, — доложил он ей через день, когда она впервые рассказала ему о посетителе с плоским белым лицом. — Никакого следа. По крайней мере, этого нет в записях полицейских.
Джесси пожала плечами и ничего не ответила. Она могла сказать, но, кажется, лучше ничего не говорить. Ей крайне был необходим друг после всего пережитого, Брендон был для этого великолепной кандидатурой. Она не хотела расстраивать или отпугивать его своими бреднями.
И было еще нечто, нечто очень простое: возможно, Брендон был прав. Возможно, ее гость был всего-навсего порождением лунного света и теней.
Шаг за шагом Джесси удалось убедить себя, по крайней мере в дневные часы, что все так и было на самом деле. Что ее космический ковбой был фигурой из театра теней, но сделанный не из бумаги и чернил, а из лунного сияния и воображения. Джесси не винила себя ни в чем, совсем наоборот. Если бы не ее воображение, то она никогда бы не смогла добраться до стакана с водой… никогда бы не додумалась использовать подписную карточку в качестве соломинки для питья воды. «Нет, — думала она, — мое воображение более чем заслужило право на небольшие галлюцинации». Но для нее важным оставался факт, что той ночью она была одна. Она считала, что если выздоровление и начнется, то оно начнется со способности отделять реальность от фантазии. Что-то подобное она сказала и Брендону. Он улыбнулся, прижал ее к себе, поцеловал в висок и сказал, что, по его мнению, она и так уже выздоравливает.
В прошлую пятницу она увидела статью в «Пресс-Геральд» в колонке новостей. И вся ее самоуверенность начала исчезать, да и содержание стало меняться, когда статьи о Раймонде Эндрю Джуберте начали триумфальное шествие по страницам газет. Затем вчера… через семь дней посте того, как имя Джуберта впервые появилось на страницах газеты в колонке новостей округа…
Раздался стук в дверь, и первым чувством Джесси, как всегда, был инстинктивный страх.
— Мэгги, это ты?
— Кто же еще, мэм.