Игра Джеральда
Шрифт:
Плюс, конечно, звуки, которые издавала собака, обедавшая ее мужем.
Пока Джеральд расплачивался за сэндвичи, Джесси зашла в соседний магазинчик. Здесь всегда можно было купить отличную рыбу — достаточно свежую, чтобы продолжать шлепать хвостом, как говорила ее бабушка. Там Джесси купила великолепное филе палтуса, рассчитывая поджарить его, если они все же решат остаться здесь на ночь. Палтус был хорош тем, что Джеральд, живущий все время на диете, состоящей исключительно из ростбифов и жареных цыплят (иногда, правда, он заказывал жареные грибы в целях более разнообразного и калорийного питания),
— Ты живешь в джунглях, малышка, — хриплым, глухим голосом произнесла Джесси, осознавая, что теперь она не только думает, но и говорит голосом Руфи Ниери, которая во времена их совместной учебы в колледже могла бы жить на диете, состоящей только из сигарет «Мальборо», если бы все зависело только от нее.
«Вспомни песню, которую пел Ник Лоу, когда ты однажды пришла домой после лекций, — снова заговорил дерзкий голосок. — Песню, рассмешившую тебя».
Джесси вспомнила. Она не хотела вспоминать, но вспомнила. Это была именно песенка Ника Лоу, которая называлась «Она привыкла обедать» (а теперь досталась собаке на обед), циничная музыкальная медитация одиночества, решительно не соответствующая солнечному свету, падавшему из окна. Казавшаяся такой забавной в ту зиму, теперь она изменила свой смысл.
— Прекрати, Руфь, — прохрипела Джесси. — Если ты собираешься расположиться в моей голове, так хоть не терзай меня.
«Терзать тебя? Джесс, малышка, я не терзаю тебя, я пытаюсь разбудить тебя!»
— Я не сплю! — ворчливо заметила Джесси. На озере снова закричала гагара, как бы поддерживая ее. — Частично благодаря тебе!
«Нет, ты спишь. Ты не просыпалась по-настоящему уже много лет. Когда случается что-то плохое, Джесс, знаешь, что ты делаешь? Ты говоришь себе: „О, абсолютно не о чем беспокоиться, это всего лишь плохой сон. Они частенько снятся мне, но, как только я перевернусь на спину, все снова будет хорошо“. Именно так ты и поступаешь, дурашка. Это именно то, что ты делаешь».
Джесси открыла рот, чтобы ответить — такую дерзость нельзя оставлять без ответа, независимо от того, пересохло ли у тебя во рту, болит ли у тебя горло или нет — но Отличная Хозяюшка Белингейм взобралась на трибуну прежде, чем Джесси успела собраться с мыслями.
«Как ты можешь говорить такие ужасные вещи? Как не стыдно! Уходи!»
Дерзкий голос Руфи цинично рассмеялся в ответ на такую вдохновенную тираду, и Джесси подумала о том, как неспокойно — как ужасно неспокойно — слышать, что часть твоего рассудка смеется правдоподобным голосом твоей старой знакомой, находящейся сейчас неизвестно где.
«Уйти? Ты бы хотела этого? Малышок-голышок, сладенький пирожок, папина дочечка. Каждый раз, когда правда подходит слишком близко, каждый раз, когда ты подозреваешь, что сон — это не совсем сон, ты убегаешь прочь».
Это глупо.
«Неужели? Тогда что же случилось с Норой Калиган?»
На секунду, спугнув голос Хозяюшки — и ее собственный, который обычно говорил вслух и который она соотносила со своим «я», —
«Нет, это неправда, — внезапно заговорил голос из потаенных глубин ее сознания, Несмотря на свою музыкальность, этот голос обладал пугающей силой, как крики кита.
— У нее пошли месячные, когда ей было десять с половиной лет. Возможно, в этом вся проблема. Возможно, он почувствовал запах крови, как и та собака в прихожей. Возможно, это взбесило его».
— Заткнись! — вскрикнула Джесси. Внезапно она почувствовала, что сама взбесилась. — Заткнись! Мы не будем говорить об этом!
«Говоря о запахах, какой был второй запах? — спросила Руфь. Теперь этот внутренний голосок был жестоким, он горел желанием… как голос золотоискателя, который наконец-то наткнулся на золотоносную жилу, давно, но безуспешно им разыскиваемую. — Этот запах соли и старых металлических монет…»
«Я же сказала, что мы не говорим об этом!»
Джесси лежала на покрывале, ее мышцы напряглись под замерзшей кожей, она забыла о своем плене и о смерти мужа — по крайней мере, на какое-то мгновение — перед лицом этой новой угрозы. Она чувствовала, как Руфь или какая-то отделившаяся от нее часть, говорящая за Руфь, размышляла: стоит или нет начинать дискуссию по этому поводу. Когда она решила, что не стоит (по крайней мере, не сейчас), Джесси и Женушка Белингейм, обе, вздохнули с облегчением.
«Хорошо, тогда давай поговорим о Норе, твоем консультанте, — сказала Руфь. — О Норе, твоем враче. О том человеке, которого ты стала посещать, когда забросила живопись, потому что некоторые твои картины испугали тебя. Это было тогда, когда сексуальное влечение Джеральда по отношению к тебе начало ослабевать. Уж и не знаю, было ли это простым совпадением. Тогда ты начала обнюхивать воротнички его рубашек, пытаясь уловить запах чужих духов. Ты ведь помнишь Нору?»
«Нора Калиган была сучкой!» — прорычала Образцовая Хозяюшка.
— Нет, — пробормотала Джесси. — У нее были хорошие намерения, я уверена в этом, просто она слишком много хотела знать. И слишком много задавала вопросов.
«Ты говорила, что она тебе очень нравилась. Ведь так?»
— Я не хочу ни о чем думать, — ответила Джесси. Голос ее дрожал от неуверенности. — А больше всего на свете я не хочу слышать эти голоса и разговаривать с ними. Это такое дерьмо.