Игра Джеральда
Шрифт:
Теперь, лежа в домике на берегу озера Кашвакамак, она размышляла о том, что случилось с пугающе спокойной блондинкой, рассказывающей о своем брате Бэрри и его друзьях — молодых людях, считающих, что женщина — это только система жизнеобеспечение вагины и что клеймение — это самое подходящее наказание для молодой женщины, согласившейся трахаться со своим братом, но отказавшей в этом праве его дружкам. Джесси вспомнила, о чем она рассказывала тогда Руфи, когда они сидели, обнявшись у закрытой двери черного хода. Единственное, что она помнила наверняка, было бормотание: «Он никогда не прижигал меня, не прижигал. Он вообще не сделал мне больно». Но она наверняка говорила
Она предпочла покинуть Руфь, чтобы не отвечать… точно так же она покинула Нору. Она убежала так быстро, как только могла, — Джесси Махо Белингейм, известная также, как благовоспитанная девочка, последнее чудо века сомнений, выжившая в тот день, когда погасло солнце, а теперь прикованная наручниками и не имеющая возможности убежать.
— Помоги мне, — сказала она пустой комнате.
Теперь, вспомнив блондинку с пугающе спокойным лицом и голосом и шрамами от сигарет под великолепными грудями, Джесси уже не могла забыть о ней, осознавая теперь, что это было не спокойствие, отнюдь нет, а какое-то грандиозное и бесповоротное рассоединение после того ужаса, случившегося с ней. Непонятным образом лицо блондинки стало ее лицом, а когда Джесси заговорила, то это был дрожащий, смиренный голос атеиста, отвергающего все, кроме последней молитвы:
— Пожалуйста, помоги мне.
Но не Бог ответил ей, а некоторая часть ее, которая могла говорить, только разыгрывая из себя Руфь Ниери. Теперь голос звучал мягко… но не очень обнадеживающе: «Я попытаюсь, но ты должна помочь мне. Я знаю, что ты не боишься боли, но мысли тоже могут быть болезненными. Ты готова к этому?»
— Я не говорю о мыслях, — содрогаясь, произнесла Джесси и подумала: «Именно так говорила бы Образцовая Женушка Белингейм вслух». — Я говорю о… об освобождении.
«Тебе необходимо встретиться с ней лицом к лицу, — заметила Руфь. — Она — значительная часть тебя, Джесси, — нас — и не такой уж плохой человек, но ей так долго приходилось прятаться, что в ситуациях, подобных этой, ее взаимоотношения с миром не очень хороши. Ты что, хочешь поспорить на этот счет?»
Джесси вообще не хотела спорить. Она так устала. Свет, падающий сквозь окно, по мере приближения заката становился все жарче и краснее. Дул ветер, расшвыривая листья на террасе, которая теперь была абсолютно пуста; вся плетеная мебель теперь была внесена в гостиную. Шумели сосны, хлопала кухонная дверь, собака замерла, а потом снова начала разрывать, разгрызать, жевать.
— Я хочу пить, — со стоном произнесла Джесси.
«Хорошо, тогда мы начнем именно с этого».
Она медленно поворачивала голову, пока не почувствовала солнечное тепло на левой половине шеи и влажные волосы не прилипли к ее щеке, тогда она снова открыла глаза. Оказалось, что она смотрит прямо на стакан с водой, и ее горло непроизвольно издало требовательный хрипящий звук.
«Давай начнем эту фазу наших боевых действий с того, что забудем о собаке, — сказала Руфь. — Собака делает только то, что должна делать, и тебе следует поступать так же».
— Я не знаю, смогу
«Я думаю, что сможешь, малышка, я уверена в этом. Уж если ты скрыла то, что случилось в тот день, когда погасло солнце, то я уверена, что ты сможешь скрыть все, что угодно».
Джесси подумала, взвесив все «за» и «против», и поняла, что она сможет сделать это, стоит только захотеть. Тайна того дня никогда не была полностью погребена в глубинах ее подсознания, как это бывает в мыльных операх или мелодрамах, хотя, могила, вырытая для тайны, была, достаточно глубокой. Это была какая-то избирательная анестезия, но абсолютно добровольного характера. Если бы Джесси захотела вспомнить о событиях того дня, когда погасло солнце, то она, возможно, смогла бы сделать это.
Как по заказу, перед ее внутренним взором внезапно предстала картина потрясающей ясности: кусочек оконного стекла, зажатый щипцами. Рука в перчатке поворачивала его в дыме маленького костерка.
Джесси поджала ноги к подбородку и отогнала это видение прочь.
«Давай договоримся сразу, — подумала она. Джесси предполагала, что разговаривает с голосом Руфи, но не была в этом абсолютно уверена; она больше ни в чем не была уверена. — Я не хочу вспоминать, понятно? События того дня не имеют ничего общего с днем сегодняшним. Это абсолютно разные вещи, как день и ночь. Конечно, ассоциации понятны — два озера, два летних домика, два случая (тайное молчание бьет довольно больно) сексуальных проказ — но воспоминания о том, что случилось в 1963 году, не смогут помочь мне, а лишь сделают меня более несчастной. Так что давай отбросим эту тему, хорошо? Давай забудем о Черном озере».
— Что ты сказала, Руфь? — хрипло спросила Джесси, отыскивая на стене взглядом батик с изображением бабочки. Но она увидела там другой образ — маленькой девочки, какого-то милого сорванца, сладко пахнущего одеколоном после бритья и вглядывающегося в небо сквозь закопченное стекло — а потом, сомкнувшись над ней, видение отступило.
Джесси еще какое-то время смотрела на бабочку, желая убедиться, что эти старые воспоминания не возвратятся больше, а потом снова посмотрела на стакан с водой. Невероятно, но в нем все еще плавали тоненькие пластинки льда, хотя в сгущающейся темноте комната еще сохраняла тепло послеполуденного солнца.
Джесси скользнула взглядом по стакану, запечатлевая в памяти выступившие по краю прохладные пузырьки воздуха. Она не могла увидеть поднос — его заслоняла полка, — да ей и не нужно было этого, чтобы представить темный, расплывающийся круг от влаги, выступившей на стакане.
Джесси высунула язык и облизнула верхнюю губу, но та была пересохшей.
«Я хочу пить, — зазвучал угрожающе требовательный голос ребенка — чьего-то милого сорванца. — Я хочу и хочу прямо… СЕЙЧАС!»
Но она не могла дотянуться до стакана. Он был так притягательно близко и так недостижимо далеко.
Руфь: «Не сдавайся так легко — если ты смогла попасть пепельницей в собаку, малышка, может быть, ты сможешь дотянуться до стакана. Возможно, у тебя это получится».
Джесси снова подняла правую руку, насколько позволяло ей саднящее плечо, но все же не дотягиваясь до него всего дюйма на два. Джесси застонала, скривившись от боли в горле.
— Вот видишь? — спросила она. — Теперь ты довольна?