Говори
Шрифт:
После занятий я направляюсь в свою каморку. Я хочу забрать домой плакат с Майей Ангелу, и мне хочется сохранить несколько моих картинок с деревьями и мою скульптуру из костей индейки. Остальной хлам может оставаться, поскольку на нем нет моего имени. Кто знает, может в следующем году каким-нибудь другим ребятам понадобится безопасное место, куда можно сбежать. От запаха избавиться невозможно. Я оставляю дверь немного приоткрытой, чтобы можно было дышать. Трудно снять картинки с деревьями со стен не порвав их. День становится жарче, а циркуляция воздуха
Я не знаю, что делать с одеялом. Оно действительно слишком ветхое, чтобы забрать его домой. Мне стоило сперва сходить к моему шкафчику и взять рюкзак — я забыла о книгах, которые были тут. Я свернула одеяло, положила его на пол, выключила свет и направилась к моему шкафчику. Кто-то пихнул меня в грудь и втолкнул обратно в каморку. Вспыхнул свет и дверь закрылась.
Я поймана в ловушку с Энди Эвансом. Он молча уставился на меня. Он не так высок, как в моих воспоминаниях, но по-прежнему отвратителен. Лампа наносит тени ему под глазами. Он сделан из каменных плит и источает запах, заставляющий меня трусить до мокрых штанишек. Он хрустит костяшками пальцев. Его руки огромны.
Энди Чудовище:
— Ты трепло, знаешь об этом? Рэйчел отшила меня на выпускном, выдала мне какую-то бредовую историю о том, как я тебя изнасиловал. Ты знаешь, что это ложь. Я никогда никого не насиловал. Я этого не делал. Ты хотела этого, так же, как и я. Но пострадали твои чувства, так что ты стала распространять ложь, и теперь каждая девочка в школе говорит обо мне, как о каком-то половом извращенце. Ты распространяла эту бредятину неделями. Что не так, уродина, ты ревнуешь? Не смогла заполучить свидание?
Слова пригвождают к полу, тяжелые, острые. Я пытаюсь его обойти. Он преграждает мне путь.
— О нет. Никуда ты не пойдешь. Ты действительно накрутила шумиху вокруг меня.
Он потянулся назад и запер дверь. Щелк.
— Ты просто чокнутая сука, знаешь об этом? Фрик. Не могу поверить, что кто-то тебя послушал.
Он хватает меня за запястья. Я пытаюсь вырваться, и он сжимает их так сильно, что кажется, раздробит мне кости. Прижимает меня к закрытой двери. Майя Ангелу смотрит на меня. Она советует мне поднять шум. Я открываю рот и делаю глубокий вдох.
Чудовище:
— Ты же не собираешься закричать. Раньше ты не кричала. Ты любишь это. Ты ревнуешь, что я выбрал твою подругу, а не тебя. Думаю, я знаю, чего ты хочешь.
Его рот на моем лице. Я мотаю головой. Его губы мокрые, зубы ударяются о мою скулу. Я снова тяну свои руки, и он наваливается на меня всем телом. У меня нет ног. Мое сердце трепещет. Его зубы — на моей шее. Единственный звук, который я могу издавать — нытье. Он пытается захватить оба моих запястья одной рукой. Ему нужна свободная рука. Я помню, я помню. Железные руки, горячие руки-ножи. Нет.
Звук вырывается из меня: «НЕЕЕЕЕТ!!!»
Я
Мои книги. Он снова ругается. Дверь заперта, дверь заперта. Он хватает меня, тянет от двери, одна рука закрывает мой рот, другая рука у моего горла. Он наклоняет меня к раковине. Мои кулаки ничего не значат для него, маленький кролик не может принести вреда. Он наваливается на меня.
Мои пальцы шарят вверху, в поисках ветки, сучка, чего-нибудь, на чем можно повиснуть. Деревянный брусок — основа моей скульптуры из костей индейки. Я хлопаю им по постеру Майи. Слышу хруст. ОНО не слышит. ОНО дышит, как дракон. ЕГО рука отпускает мое горло, нападая на мое тело. Я бью деревяшкой по постеру и по зеркалу под ним, бью снова.
Осколки стекла соскальзывают по стене в раковину. ОНО, озадаченное, отскакивает. Я дотягиваюсь и смыкаю пальцы на стеклянном треугольнике. Держу его у шеи Энди Эванса. Он застывает. Я прижимаю стекло достаточно сильно, чтобы выступила капелька крови. Он поднимает руки над головой. Моя рука дрожит.
Я хочу забить стеклами его горло, хочу слышать его крик. Я смотрю вверх и вижу щетину на его подбородке, белые пятнышки в углу рта. Его губы парализовало, он не может говорить. Это хорошо.
Я:
— Я сказала «нет».
Он кивает. Кто-то тарабанит в дверь. Я отпираю, и дверь распахивается. Там Николь с командой по лакроссу — потные, злые, с высоко поднятыми палками. Кто-то отделяется и бежит за помощью.
Завершающий отрезок
Мистер Фримен отказывается выставить оценки в срок. Это должно было произойти еще за четыре дня до окончания занятий, но он не видит в этом смысла. Так что я остаюсь после школы в самый-самый последний день для последней попытки правильно изобразить дерево. Мистер Фримен рисует на стене класса картину. Мое имя пока не тронуто, но все остальное он уже удалил с помощью малярного валика и быстросохнущей белой краски. Он смешивает краски на палитре, что-то мурлыча под нос. Он хочет нарисовать восход солнца.
Через окно врываются звуки летних каникул. Занятия почти завершены. Холл полон эха хлопающих дверец шкафчиков и воплей «Я буду скучать по тебе — есть мой номер?»
Я включаю радио.
Мое дерево определенно дышит; неглубокое дыхание вроде этого пробивалось сегодня утром из-под земли. Оно не слишком симметрично. Кора грубая. Я пытаюсь сделать так, будто инициалы были вырезаны уже давно. Одна из нижних ветвей больна. Если это дерево на самом деле существует где-то, оно должно поскорее сбросить эту ветку, чтобы она не погубила его.