Говори

Андерсон Лори

Вообще-то я пару лет назад училась теннису, когда у родителей было временное членство в фитнес-клубе. Мама записала меня на занятия, и я несколько раз играла с папой, пока они не решили, что ежемесячная абонплата слишком высока. Поскольку с ракеткой я не выгляжу полной дурой, мисс Коннорс ставит меня с Богиней Жокеев Николь, чтобы продемонстрировать игру остальным ученикам.

Я подаю первой, хороший удар, но небыстрый. Николь отбивает мне под правую руку прекрасным ударом слева. Мы обстреливаем друг друга. Затем мисс Коннорс свистит в свисток, останавливая нас,

чтобы объяснить дебильную систему счета в теннисе, где числа не имеют смысла, и нулевой счет не учитывается.

Затем подает Николь. Очко с подачи, прекрасной подачи со скоростью около 90 миль в час, мяч целует корт, не выходя за линию поля прежде, чем я успеваю шевельнуться. Мисс Коннорс говорит Николь, что она внушает трепет, и та улыбается.

Я не улыбаюсь.

К следующей ее подаче я готова, и ответной атакой вгоняю мяч в корт. Мисс Коннорс говорит мне что-то хорошее, а Николь подтягивает струны на ракетке. Моя подача.

Я постукиваю мячом об корт. Николь пинает мячи на своей половине. Она больше не отвлекается. Ее женская гордость уязвлена. Она не собирается быть побитой какой-то чокнутой молчуньей, которая была ее подругой. Мисс Коннорс говорит, чтобы я подавала.

Я бью по мячу, направляя его прямо в рот Николь, скалящийся из-за защитного приспособления. Она уворачивается.

Мисс Коннорс:

— Потеря подачи!

Класс хихикает.

Потеря подачи из-за неправильной позиции. Впереди не та нога, палец за линией.

Я получаю второй шанс. Еще одна цивилизованная черта тенниса. Я постукиваю желтым мячом: раз-два-три. Подбрасываю его в воздух, словно выпуская птицу или яблоко, затем изгибаю руку, разворачиваю плечо, снижаю дозу энергии и злости, и не забываю о цели. Моя ракетка — сгусток энергии, живет собственной жизнью. Она врезается в мяч, посылая его через сетку, как пулю. Мяч взрывает корт, оставляя кратер, прежде чем Николь успевает моргнуть. Пролетает мимо нее и врезается в ограждение с такой силой, что оно гремит.

Никто не смеется.

Подача засчитана. Я выигрываю очко. В конце концов, Николь выигрывает, но с незначительным перевесом. Кто-нибудь другой ныл бы о своих волдырях. У меня на руках мозоли от работы по двору. Я достаточно жесткая, чтобы играть, и достаточно сильная, чтобы выигрывать. Может, я уговорю папу немного попрактиковаться со мной. Если бы мне удалось кого-нибудь победить в чем-нибудь, это могло бы стать единственным триумфом в этом по настоящему отстойном году.

Ежегодники

Привезли ежегодники. Кажется, этот ритуал понятен всем, кроме меня. Вы выискиваете всех, кто хоть чуть-чуть вам знаком, и просите его написать в вашем ежегоднике, что вы — лучшие друзья, и никогда не забудете друг друга, и навсегда запомните ________ класс (заполнить пропуск), и желаете классного летнего отдыха. Как мило.

Я наблюдаю, как некоторые ребята просят персонал кафетерия расписаться в их ежегодниках. Что они должны написать? «Надеюсь, твои пирожки с курятиной всегда будут без крови»? Или, может, «Пусть твои Джелл-О всегда

колышутся»?

Чирлидеры получили какое-то специальное разрешение бродить по коридору стаей, вооруженной ручками, в поисках автографов персонала и учеников. Я чувствую доносящийся соревновательный дух, когда они проплывают мимо меня. Они считают подписи.

Появление ежегодников вносит ясность в другую тайну старших классов — почему все популярные девочки мирятся с отвратительными привычками Тодда Райдера. Он свинья. Сальный, неряшливый, с набитым ртом, немытый, он мог бы внести немалый довесок в братство колледжа штата. Но популярные школьники весь год заискивают перед ним. Почему?

Тодд Райдер фотографирует для ежегодника. Пролистайте страницы и увидите, к кому он хорошо относится. Будьте милы с Тоддом, и он сделает такие снимки, что ваш телефон будет разрываться от звонков модельных агентств. Относитесь к нему с пренебрежением, и на снимках вы будете выглядеть, как эмигрант из трейлерного парка после по-настоящему тяжелого дня.

Раз уж я пошла в среднюю школу, я должна была включить подобную ерунду в наставления для первого дня. Я не понимала Власти Тодда. Он сделал лишь один мой снимок, на котором я ухожу от камеры, одетая в свое унылое зимнее пальто, плечи подняты до ушей.

Я не куплю ежегодник.

Больше не Волосатик

Волосатик вызвала гудение. Ее прическа стала длиной в сантиметр, коротко остриженные торчащие волосы. Они черные — без всякого странного апельсинового. И у нее новые очки, бифокальные, в фиолетовой оправе, свисают на украшенной бусинами цепочке.

Я не знаю, что произошло. Она влюбилась? Получила развод? Съехала от родителей? Ты никогда не думаешь, что у учителей есть родители, но должны же быть.

Некоторые ребята говорят, что она специально сделала это, чтобы смутить нас при написании итогового сочинения. Я не уверена. У нас есть выбор. Мы можем написать про «Символизм в комическом» или про то «Как сюжет изменил мою жизнь». Я думаю, случилось что-то еще. Я думаю, она нашла хорошего психиатра или, может, опубликовала роман, который писала с тех пор, как земля остыла. Интересно, будет ли она преподавать в летней школе.

Маленькая надпись на стене

Иви сидит за моим столом на уроке искусства, из ее прически торчат четыре цветных маркера без колпачков. Я встаю, она поворачивает голову, и — бинго! — на моей блузке красуется радуга. Она извиняется сто миллионов раз. Если бы это был кто-то другой, я могла бы подумать, что он сделал это нарочно. Но с Иви в последние несколько недель у меня установилось какое-то подобие дружеских отношений. Я не думаю, что она хотела этого.

Мистер Фримен позволяет мне выйти в уборную, где я пытаюсь отмыть пятна. Должно быть, я выгляжу, как собака, которая ловит свой хвост, крутясь и вертясь, пытаясь разглядеть в зеркале пятна на своей спине. Дверь распахивается. Это Иви. Едва она раскрывает рот, я поднимаю руку.