Гость
Шрифт:
Майор дал ему подписать протокол, едва сдерживая ненависть.
– Я изучил дело Гомозова, - сказал Петр Игнатьевич.
– Вас и вашего брата надо было судить, когда вы еще работали водителями. И за "левые" рейсы, и за лжесвидетельство против механика. Очень уж мешал он вам, ведь не раз выступал на собраниях с разоблачением ваших проделок. Вы кричали тогда "мы рабочие люди", вы прикрывались своими мозолями, как медалями, пока не докарабкались до склада. Но теперь-то получите за все сполна.
Лобода поднял взлохмаченную голову. Взгляд его маленьких глазок из растерянного и умоляющего стал свирепым и острым. В эту минуту Лобода
Юрий с изумлением следил за этим преображением. Совсем недавно звучали жалкие слова "поверьте, я не хотел убивать...". Юрий сравнивал то, что слышал на допросе, с тем, что читал в книгах. Каким-то боковым отрешенным зрением он представлял, как все произошло, как, идя к Стеблеву, старший лейтенант заметил, что двое людей тащат через забор мешок. Он крикнул "стой!" - и они послушно остановились. Но это только ему казалось, что послушно, а на самом деле они были парализованы страхом, увидя человека в милицейской форме. Седых подошел и наклонился над мешком, чтобы узнать, что в нем. Так в его руке оказались детали тормозов автомобиля.
Почти не сознавая, что делает, брат Лободы молниеносным движением нагнулся, схватил с дорожки обломок кирпича и нанес удар. Кладовщик, сомневаясь в сокрушительности удара брата, всадил под лопатку Седых большой складной нож - тот, что нашли у Лободы при обыске.
Убийцы не могли оставить труп на огороде из-за близости склада. Они вынесли его на улицу и понесли в поле. Улица была пустынна. Проходили мимо дома Гомозова. Лобода взглянул на темные окна, и лютая всепожирающая злоба захлестнула его. "Тогда не удалось посадить тебя за решетку, теперь не выкрутишься!" Злоба душила его. "Ты грозился нас посадить, так получай, гад!" - думал он, затаскивая труп милиционера на огород Гомозова.
Юрий знал, что именно так все и было. Однако то, что произошло, казалось каким-то нереальным, невсамделишным, как дурной сон. Убийцы оказались самыми обыкновенными людьми, без выраженных отклонений в деятельности мозга. И работали они, как свидетельствовали в отделе кадров, неплохо, получали премии...
Погрузившись в свои мысли, Юрий не заметил, как увели Лободу и он остался в кабинете вдвоем с майором. Ему казалось, что это его только что ударили камнем по затылку, что это в него, разрывая внутренности невыносимой болью, всадили нож. Ненависть, какой он еще никогда не испытывал, не втиснутая в расчеты и формулы, поднималась из глубины его сознания, отравляла все его мысли, окрашивала их в кровавый цвет. И он не пытался остановить ее, ибо ему обязательно и срочно, сию же минуту нужно было понять нечто очень важное, без чего он не сможет оставаться самим собою. Он еще больше растравлял себя мучительными вопросами, усугублял свою муку и свое отвращение.
И когда он довел себя до неистовства, до отчаяния, уже на самом краю пропасти он вонзил в свое сознание, как нож, еще один вопрос: "А если бы на месте Лободы были люди, которых я знаю, - Михаил Дмитриевич, Сергей Павлович, вот этот майор, лейтенант? А если бы - Аля?"
И сразу со всей ясностью он понял: ни Аля, ни один из знакомых ему людей не могли оказаться на месте Лободы. В них не было ослепляющей злобы, хищной жестокости, никто из них не смог бы переступить черту, отделяющую человека от зверя.
Наконец-то Юрий сумел вздохнуть. В кровавой тьме, бушевавшей в его сознании, появились светлые голубоватые полыньи остужающей воды. И так
Вместе с майором Юрий сел в машину, чтобы вернуться в больницу. Он знал, что спасти майора уже нельзя, но, может быть, если посев грибков, оставленный им в лаборатории больницы, уже созрел, он сумеет спасти город от эпидемии, поможет десяткам людей излечиться от странной болезни, в возникновении которой по случайному стечению обстоятельств могут подозревать его.
Навстречу машине спешили деревья и дома, троллейбусы и прохожие на тротуарах. А где-то шла на работу или возвращалась домой молодая женщина, не подозревающая, что светом ее любви сейчас спасаются тысячи и тысячи человеческих жизней.
– Итак, вы пришли к выводу, что кое-чему научились?
– спросил Сергей Павлович.
Юрий молчал, словно не слыша его вопроса. Он вспомнил тысячи книг, прочитанных в библиотеке, куда он забрался самовольно, и взятых для него Алей, Сергеем Павловичем. Он сравнивал прочитанное с пережитым и думал, что если пережить все описанное в книгах, то, может быть, удастся сделать безошибочные выводы.
Он думал:
"Люди беспомощны прежде всего потому, что всегда зависят от обстоятельств. Такими их создала природа - и это первое и важнейшее обстоятельство. Природа, наделив их организмы довольно жесткой структурой, что обеспечивает относительную независимость от условий внешнего мира, в то же время оставила им некоторую возможность свободного маневрирования, но в ограниченных рамках: немножко в одну сторону, чуть-чуть в другую. Эта свобода организма регулируется состоянием его внутренней среды - человек может не есть, не дышать, находиться в жаре или в холоде, но до обозначенных пределов. Это сказывается на его замыслах и желаниях. Выход из установленных природой рамок наказывается смертью, причём смерть одной особи или смерть миллиарда - не имеет значения. Некоторое значение имеет лишь судьба вида".
"Но даже в этих условиях они бывают очень разными. "Ему нет места на Земле", - говорит один. "Мудрость и добро неразлучны", - утверждает другой. Они создали меня, отдавая мне все свои достоинства и защищая от недостатков, воплощая во мне свои мечты о могуществе. Буду ли я таким, как они задумали, хочу ли стать таким? А каким я был в самом начале?"
Он вспомнил свое рождение. С чего оно началось? С какого момента начал осознавать себя? Была теплая уютная тьма... Боль... Да, он почувствовал боль! Кажется, все начиналось с нее. Впрочем, был еще холод. Боль и холод... Или - холод и боль? Желание избежать их, укрыть себя. Он стал искать средства защиты...
Нет, не так! Все это пришло потом, а вначале была дрема в теплой тьме, ленивое блаженство. Ничто не мерцало, не кололо, не болело, не радовало, не тревожило, не возмущало, не возносило, не опускало... Он ощущал себя как ничто и нечто одновременно, замкнутое на самое себя, растворенное в себе, расплавленное и распластанное во всем, что могло случиться, покоящееся и плавающее в своей дремлющей мощи, о которой он ничего не знал. Он ощущал только себя - свои взаимодействующие в полной тьме атомы и молекулы.