Город на холме

Лернер Эден

Пауза. Кажется, сработало.

– Хорошо. Но только мужчина. Врач велит раздеться, а я перед женщиной не разденусь.

“Да кому ты нужен, недотрога!” - мысленно закричала я, обращаясь одновременно к двоим.

Врач знал меня уже давно и начал с самого главного.

– Он тебе тоже плел про упавшие ящики?

– А что, ящики разве не упали?

– Его избили, Офира. Чем-то похожим на металлические прутья. Ребра треснули в двух местах. Я сделал ему внушение – никакой работы, никаких размашистых движений правой рукой. Показал рентген, только тогда он поверил. Кстати, за рентген ты должна будешь заплатить, раз молодой человек не в больничной кассе.

– Разумеется.

Я все-таки уговорила его поселиться у меня. Вердикт врача перечеркнул его планы жить в какой-то трущобе, где обретались “эти-гоим-которые-молдаваним”, и работать как они, чернорабочим. Вопрос, почему он вынужден был сбежать из дому, я сочла за лучшее не поднимать. Захочет – сам расскажет. Мы пришли ко мне домой, я показала ему на бывшую комнату Ронена, сказала: “Располагайся”, -

и ушла на кухню готовить ужин. Это было не так просто, как может показаться. Я-то по-прежнему питалась в основном кофе и сигаретами, ну салатика могла иногда поклевать, но это не то, что нужно быстро растущему и физически активному подростку, у которого еще ко всему прочему треснули ребра. В общем, я наскребла, какое-то подобие ужина из тех продуктов, что мне удалось отыскать, и пошла его звать. Но он уже спал. Спал не раздевшись, на спине, закинув голову. Этот непонятный мир, гда вся жизнь подчинена рукописному тексту на пергаменте, забрал моего сына и взмен вытолкал мне это вот чудо. Значит, так тому и быть, сказала я себе и тихонько закрыла дверь.

* * *

Десять лет прошло. Подросток стал мужчиной. Присягнул на верность стране, которую его всю жизнь учили ненавидеть. Газа, Хеврон, Ливан. Ушедший из дома без смены одежды, с одними тфилин под мышкой, теперь, десять лет спустя, он командовал огромной стройкой и очень неплохо содержал не только мать и младших, но и собственное семейство. У него прибавилось выдержки и жизненного опыта, а также того, что принято называть социальными навыками. Он и сейчас не блещет общительностью и шармом, но что там было десять лет назад, знаю только я. Остался живой, абсолютно детский интерес ко всему, чему его не считали нужным учить. Осталось четкое разделение мира на белое и черное, без всяких промежуточных зон. Все, что не белое – “мамаш субсдандарти” [218] , именно так его в общине и приучили. И непомерное самомнение, уверенность в том, что он знает, как надо, и все сможет, тоже осталось. Он сумел убедить в этом не только людей на стройке, но и Малку.

218

Мамаш субстандарти (ивр.) – гораздо ниже стандарта.

И вот сейчас мы едем на гулянку по случаю Йом Ацмаут и по идее на переднем сидении должна сидеть Малка, а не я. Но у Малки свои, как она выражается, цикады в голове. Она хочет сидеть на заднем сидении с детьми. Я очень привязалась к ней, не могла не привязаться. А честно - если бы Шрага вздумал жениться, например, на Вики Кнафо [219] , я бы и в Вики Кнафо нашла что-нибудь хорошее. Но в Малке не надо было искать. Она радовалась каждому дню, она искрилась теплом и любовью и при этом не была восторженной дурой, да и язычок там был самый что ни на есть острый. Она любила учиться, ей было все интересно, у нас была масса общих тем. Я понимала ее, как, может быть, никто другой не понимал, вдову солдата, израильтянку, пережившую вражеский плен. Вернее, думала, что понимаю, пока не увидела случайно в раздевалке ее спину. Она бойко болтала с арабскими торговцами на Махане Иегуда, уступала место в автобусе пожилым женщинам в арабских платках – так ее приучили в России. А я ловила себя на том, что стараюсь занять пространство между ней и проезжей частью, между ней и какими-нибудь колючими кустами, между ней и любой агрессивной наэлектризованной толпой.

219

Вики Кнафо – мать-одиночка из бедного южноизраильского города Иерухам. Возглавила социальный протест, а потом выяснилось, что она раскрученная пустышка и ни работать, ни учиться в принципе не желает. В Израиле ее имя стало нарицательным обозначением люмпена.

Шрамы от плена остались у нее, к сожалению, не только на спине. Благодарная за спасение, за чудом обретенное счастье с мужем и детьми, она абсолютно не ставила им никаких границ. Не могла. А они в этом нуждались, причем, все. Близнецы, Мейрав и Смадар, вошли в тот самый возраст, когда тинэйджеры проверяют родителей на прочность. Они вили из Малки веревки, задействуя давление на чувство вины, истерики и хамство. Чуть что было не по ним, они срывались в Йерухам к родне погибшего отца и по нескольку дней там пропадали. Малке звонили из школы и отчитывали, как это так, соцработник, а за собственными детьми уследить не может. Реувен ходил на голове, ел что хотел, спал где и когда хотел и получал все по первому требованию. Эта лафа прекращалась, когда он оставался на Шрагу или на меня, но такое бывало не часто. А Шрага - это вообще особая песня. Ему надо регулярно напоминать, что семья это не стройка и не армия, что у всех есть на плечах собственные головы и в большинстве случаев даже близкие люди могут обойтись без его директив. Я очень надеялась, что Малка возьмет хотя бы часть этой функции на себя, потому что одной мне отдуваться было куда как утомительно. Какое там. Все-таки у нас патриархальное общество. Для себя я правильно поступила, что больше не вышла замуж. Охота каждый раз прогибаться. А может, мне просто завидно. Ведь им действительно удалось, удалось невозможное. Брак, заключенный при таких обстоятельствах и столкнувшийся с такими трудностями по всем законам психологии обречен развалиться. А они держались. Такие разные, они были одинаково упертыми, и, направленная на

единую цель, упертость двоих перемалывала все трудности в мелкую крошку. Решение жить вместе как муж и жена не подлежало пересмотру, и они вкладывали в это все сто процентов, что один, что другая. Через некоторое время я заметила, что словно в награду за упорство и бескомпромиссность, им стала помогать какая-то таинственная сила. Я не верующая, и уж тем более не мистик, но некоторым вещам я просто не могла найти рационального объяснения. Например, такая разница в возрасте, да еще в неправильную сторону. Жена на двенадцать лет старше мужа – это нонсенс, такая пара и в Европе вызывает удивленно поднятные брови, а что говорить о нас. Но их так никто не воспринимал, годы рождения остались безликими цифрами на удостоверениях их личностей. Шрага, с его шкафообразным сложением, неподвижным лицом и привычкой высказываться раз в полчаса, зато по делу, легко сходил за сороколетнего. А миниатюрную Малку с ее экстравагантными нарядами и спонтанными эмоциями вообще за солидную мать семейства никто не держал, даже покрытая голова не помогала. Все думали, что она младше его. Еще пример? Пожалуйста, Реувен. Нормально, когда мальчик похож на отца. Но чтобы так похож, прямо как на заказ, как будто для того, чтобы всем было легче перенести такую нестандартную ситуацию. Он действительно был копией Шраги во всем, от несусветного роста и размера стопы до уверенности, что все дети на площадке должны играть по его плану. Но те, кто не хочет видеть, все равно ничего не увидят. Почему, собственно, место матери, свекрови и бабушки в этой семье оказалось вакантным? Ладно, с Валерией все понятно, из Штатов к нам не наездишься. А вот Эстер-Либа повела себя как особа абсолютно незнакомая с собственным сыном. Тогда, три года назад, когда Малка вернулась из плена с младенцем, Эстер-Либа выступила в стиле: “Зачем тебе эта старая шикса с неизвестно чьими детьми?” Ну и нарвалась. Шрага не сказал матери ни одного резкого слова. Он просто перестал там появляться, только деньги на счет клал. За эти три года я познакомилась со всеми его братьями и сестрами, кроме пятерых самых младших. Эстер-Либу он просто вычеркнул из своей жизни, никогда о ней не говорил, и это пробирало меня страхом до самых пяток. Неужели Ронен так же никогда не упоминает меня?

Три года назад Шрага исчез. Я привыкла, что он звонит мне каждый день. Он и в личном-то общении немногословен, а по телефону вообще зависал через минуту, как только сообщал мне, что жив и здоров. Я каждый раз тактично закругляла разговор и искренне его благодарила. Мне действительно были важны эти звонки, и я ценила те усилия, которые он прилагал. Без звонка прошли четверг, пятница, шабат и мне стало очень не по себе. Телефон не отвечал, не принимал сообщений, на какой стройке он обретается, я не знала. Если это ты, Малка, то я приеду за тобой. Неужели все-таки собрался? Я даже вспомнить не могла, как называется это место, где Малка исчезла, Шрага называл его просто – Как-его-там-стан. Я сидела на работе, тупо пролистывая страницы на экране компьютера, информацию по мусульманским окраинам России. Оружия у него там не будет. Языка тоже. Знания местной специфики, в отличии от Хеврона, – ноль. Его убьют, а у меня даже не будет могилы, на которую я смогу приходить.

– Гверет Моргенталер!

Я развернулась на крутящемся кресле, чуть не расплескав стоящий на столе кофе. Неужели? Сколько может быть в Иерусалиме молодых женщин с азиатскими лицами, которые знают меня по имени? Я знаю только одну. Но откуда она здесь? И что за ребенок у нее в слинге болтается?

– Малка? – для достоверности спросила я.

Она кивнула и заявила:

– Я Шрагу ищу.

Это называется, нашего полку прибыло. Добро пожаловать в клуб “Мы ищем Шрагу”. Меня все-таки интересует, что за ребенок.

– Ребенок его? – не слишком тактично спросила я.

Девочка от радости аж засветилась.

– Его. Реувен бен Шрага.

Я стояла как столб, не зная, умиляться, удивляться или злиться. Наверное, все-таки злиться. Что за бестолковщина, ни на кого положиться нельзя. Ладно, Шрага, с него какой спрос, он юный и дикий. Тогда, когда у них только закрутился этот роман, я сказала себе – хорошо, девушка его старше, опытней, она всему его научит и за всем проследит. А я буду избавлена от не очень приятной задачи рассказывать молодому парню, экс-хареди, откуда берутся дети и как этого избежать. Расслабилась, называется. И вот результат. Она же училась в России в общеобразовательной школе и в Израиле в университете. Как не знать таких элементарных вещей?

– Где ты его искала? – я подавила раздражение и сосредоточилась на делах.

– Сначала дома, в Меа-Шеарим.

– Ну?

– Ели ноги унесла.

– А еще где?

– На стройках. Они сказали, что он взял отпуск за свой счет.

Значит, уехал. Разминулись. Надо заявить в министерство иностранных дел. Заявить что? Человек уехал по доброй воле.

– Он за тобой уехал. Что же ты ему не позвонила?

– Я звонила. Телефон не отвечал.

Мы стояла молча, парализованные собственным бессилием. Наконец Малка спросила:

– Когда вы последний раз с ним говорили?

– В среду.

Она сорвалась с места как маленький “пыльный дьявол” в пустыне, крутанувшись вокруг своей оси.

– Ты куда?

– В аэропорт!

– Я с тобой! – закричала я на всю библиотеку и, схватив сумку, помчалась следом.

– Рейсы в Мюнхен… стыковка в Ташкент… пристегните его к креслу… вот так… два раза в неделю… дайте бутылочку с водой, она там в пакете… Реувен, кончай свой визг… садитесь… пристегнитесь… по средам и воскресениям.