Город на холме
Шрифт:
В нескольких фразах Ронен и Номи объяснили мне, что они представляют в Ташкенте Хабад, что Ронен едет домой оформлять какие-то документы и проходить военные сборы, и что он отвезет письмо моему отцу. Я повернулась к Нечаеву.
– Раз вы доставили их сюда, значит, военные действия закончились. Я хочу уехать домой. Мне опасно здесь рожать.
– Регина, военные действия, может, и закончились, а вот заказ на твое убийство никто не отменял. Те боевики, которые держали тебя в плену, трепались направо и налево. Те люди, которые подстроили тебе аварию, знают, что ты жива. Везде ориентировка на корейского вида женщину с израильским паспортом. Я не могу ради тебя подвергать опасности всю общину.
Я заткнулась. В самом деле, не стал бы Нечаев показывать меня израильтянам, если бы в самом деле не планировал отправить домой.
Мужчины ушли. Баба Света отлучилась. Я осталась наедине с Номи. Она села со мной рядом на кровать и обняла меня. Ну сколько слез может поместиться в одном человеке? В присутствии Нечаева и бабы Светы я стеснялась истерить, чтобы не выглядить капризной и неблагодарной. Но Номи – это другое дело. Мы с ней сестры, а сестру любишь, даже когда она, нечесаная и опухшая, выползает среди ночи на кухню, даже когда она несет абсолютный бред, даже когда ее угораздило понести от врага. Когда мы были двадцатилетними девчонками, я считала Номи глупой и примитивной, не способной без совета машпии [207] ни одно решение принять. Теперь она терпеливо вытирала мне сопли, ничего не пугаясь, ничему не удивляясь.
207
Машпия (ивр.) – наставник или наставница.
– Я буду с тобой, когда придет время рожать. Я тебе подсвечники привезла и сидур. Зажигай свечи, очень тебя прошу.
Я уже зажигала, а в качестве подсвечников использовала пару картофелин, но хвастаться не стала.
– Спасибо. Я так счастлива, что вы… мне поверили. Номи…
– Что, Малкеле?
Как ласково и естественно у нее, бухарской еврейки, это прозвучало.
– У тебя есть телефон?
– Тебе же сказали… нельзя людей подводить. Нехорошо.
– Я никого не собираюсь подводить. Я ни звука не издам, только голос хочу услышать. Пожалуйста…
– А если этот человек мне перезвонит, что я ему скажу?
– А ты с карточки набери.
Номи вынула из сумочки новенькую “нокию”, пальцы забегали по кнопкам.
– Диктуй.
Я продиктовала.
После нескольких гудков включился автоответчик, и я услышала глухой монотонный голос с по-сефардски гортанными буквами аин. Он так старался забыть идиш.
– Если вы звоните, чтобы угрожать, то можете не тратить время. Если вы звоните из полиции, то я перезвоню вам в течение часа. Если это ты, Малка, то знай, что я приеду за тобой.
И звук гудка.
За эти двадцать секунд я успела искусать себе руку.
Номи отключила телефон и уставилась на меня расширенными от удивления глазами.
– Это то, что ты хотела?
– Это все, что я хотела.
Да, я всю жизнь хотела от мужчин отваги и верности, стойкости и великодушия и ни на что меньшее не желала соглашаться. О чем еще может мечтать девочка, выросшая на приключенческой литературе. Подруги смеялись надо мной, и Всевышний тоже решил посмеяться и подарил мне мою мечту в виде мальчишки, на двенадцать лет младше, из дикого мракобесного анклава, куда даже полиция без крайней нужды предпочитает не заходить. Он так и останется моей мечтой, я должна приучить себя к мысли, что никакого будущего у нас нет. По мере того, как до меня доходил смысл услышанных слов, я все больше и больше боялась за него. С него, в самом деле, станется приехать сюда меня искать. Вот кого здесь точно убьют в первые три дня, так это его.
Накануне рождества Нечаев изложил мне план моего побега. Женщине с ребенком легче пройти КПП на узбекско-казахской границе, никто не будет особо тщательно исследовать документы. У меня будет узбекский паспорт с вклеенной туда моей фотографией. Меня будет сопровождать узбек из общины и объяснять всем, что я перенесла шок во время родов и перестала разговаривать.
– Официально вы едете к проживающей в Казахстане родне показать новорожденного. На этот счет будет изготовлена телеграмма. Доберетесь до Алма-Аты, а там придешь в посольство.
Андрей и Джамиля поженились, но семейное счастье не сделало Андрея менее четким и добросовестным. Он продолжал посещать меня каждые два дня, осматривать, слушать, а как-то раз пришел в сопровождении пожилой узбечки. Насколько баба Света была высохшая, как сучок, настолько эта была полная, солидная, сразу видно, бабушка не одного десятка внуков.
– Познакомься, Регина. Это Биходжал-апа [208] . Она всегда ассистирует мне при родах. Но вообще-то должно быть наоборот. Она принимала роды, когда нас с тобой еще на свете не было.
208
Уважительное обращение к пожилой женщине в Средней Азии.
Биходжал-апа вежливо поздоровалась и оглядела меня с видом знатока, умеющего вычислять сроки беременности и окружность головы ребенка с точностью до минуты и сантиметра соответственно.
Наступило рождество. Весь поселок собрался в молельном доме на праздничную службу, а Биходжал-апа осталась со мной. Кусочком наждачной бумаги я полировала один из оставленных мне Номи подсвечников. Так было и в прошлый раз. В день родов Йосеф снял меня со стремянки, когда я пыталась наклеить на стены в комнате близнецов переводные картинки. Внезапно я осознала, что сижу в луже. Все, началось.
Меня на носилках отнесли в амбулаторию, положили на банкетку, поставили катетер в вену руки.
– Регина, ты меня без ножа режешь. До срока доносить не могла? – это Андрей.
– Андрей, давай работать руками, а не языком, – это Биходжал-апа. И мне: - Не бойся, девочка, мы все сделаем.
Нечаев посмотрел на это, молча развернулся и вышел.
Видимо, начало действовать обезболивающее, я не чувствовала ничего между талией и коленями. Это было очень страшно. Я засыпала и просыпалась, видимо, какое-то общее обезболивающее мне тоже вкололи. Наверное, все-таки прошел не один час, потому что в энный раз проснувшись, я увидела Номи Илизарову и услышала распоряжение Андрея:
– Номи, займите ваше место в головах. Биходжал-апа, вы со мной. Молитесь, брат Алексей и вы, рав Моргенталер. Только не здесь.
Номи села, как велено, наклонилась надо мной:
– Малкеле, что ты хочешь, чтобы я сделала для тебя?
– Не выпускай моей руки, – сказала я по-русски. И добавила на иврите: - Увези мою дочь в Израиль. Она ни в чем не виновата.
Номи сжала мою ладонь в своих, и я поняла, что для этого Нечаев их сюда и привез. Ну что же, в порядочности ему не откажешь. Он не дал мне сделать аборт, но если в течение следующих нескольких часов я умру, то моя последняя воля будет исполнена. Умру, как прабабушка Эйдль, последним усилием протолкнув в этот мир нового человека.