Город на холме
Шрифт:
– Ты устала. Давай я его заберу, а ты отдохнешь. Прости, что я так долго дрых.
Узнаю. Сразу по делу.
– Я за тебя молилась.
– Ты? Молилась? Но ты же не…
– Я не. Но ведь сработало.
Тут Реувен возмущенно заорал, и мы отвлеклись. Ребенок в первый раз в жизни стоял, стоял, ни на что не опираясь. Он просто пожирал отца глазами, махал руками, как ветряная мельница, а в громких криках, которые язык не поворачивался назвать лепетом или плачем, слышались явно взрослые интонации – требование, мольба и надежда. Я ждал тебя, я для тебя самостоятельно встал, уже давно этот номер репетирую. Я справился, пусть мне только восемь месяцев, но мне нужна именно твоя похвала. Надоело на фиг это бабье царство, они хвалят за всякую ерунду. Я на что угодно готов, лишь бы ты мной гордился. Секунду спустя он уже сидел у отца на руках со страшно довольной мордой, как будто хотел сказать: “Ну, и кто здесь самый крутой мужик?” А Шрага… Неужели я увидела там улыбку? Неумелую, непривычную, он вернулся с войны в полной уверенности, что этот навык ему уже не понадобится. Еще немножко такого, и я на старости лет в Бога поверю. Вот смеху будет.
ЛоНе сразу, по кускам и намекам, я составила для себя картину событий в Ливане. Подозреваю, что мне Шрага рассказал куда больше, чем Малке. “Нечего ее расстраивать, маленькая еще”, - на полном серьезе говорил он, даже не понимая, как смешно это звучит. Для него все началось с деревни Марун эр-Рас. Там первыми по минам пошли бульдозеры, потом по расчищенному – танки. Он жил в этом бульдозере, в нем же и спал (больше четырех часов подряд там вообще никто не спал) и видел во сне всегда одно и то же – кучу арматуры и бетонных обломков, оставщуюся от очередного склада или укрепления. И везде поврежденные танки, которые нужно было оттаскивать в тыл, рискуя самому получить из фугаса. Настрой в армии был очень серьезным, люди были готовы умирать и убивать, лишь бы порвать Хизбаллу на клочки, да так, чтобы они надолго запомнили и внукам заказали даже косо смотреть в сторону нашей границы, не то что похищать солдат. Спайка среди наших была неимоверной, непропорционально много народу погибло, эвакуируя и вытаскивая раненых. Именно за этим занятием ушла в бессмертие восьмерка из Бинт-Джебайля. Начиная с первого, который бросился на гранату с криком “Шма, Исраэль!” [224] Он верил, действительно верил. Счастливый. А теперь представьте себе, что этим солдатам приказали отступить, ничего не добившись. Вся отвага и боевое умение, все мотивация, все жертвы – арабскому ишаку под хвост. Союзников-ливанцев мы предали еще в 2000-м, а я тогда не понимала, что закончится это предательством собственных детей. А мой любимый из наших писателей, Давид Гроссман, какого ему сейчас. Когда-то я зачитывалась его книгами, а “С кем бы побегать” даже Шраге дала с собой, когда он призвался первый раз. Теперь, когда не вернулся с войны Ури, что будет делать Давид [225] ?
224
Майор Рои Клайн.
225
Трое самых известных израильских писателей – Амос Оз, А.-Б. Иегошуа и Давид Гроссман во время второй ливанской войны (лето 2006) дали пресс-конференцию, но которой призвали правительство Израиля заключить мир с Хизбаллой. Спустия несколько дней погиб сын Давида Гроссмана, двадцатилетний танкист Ури Гроссман. В Библии рассказывается, как царь Давид своим предательством обрек на смерть Урию Хеттеянина.
Израильтяне быстро забывают об очередной войне и начинают жить так, как будто война Х – последняя. В этом наша сила и наша слабость. После осенних праздников на авансцену вылезли самые мирные проблемы. На мой вопрос о том, когда свадьба, Шрага спокойно ответил, что свадьба не намечается. От этого заявления я долго приходила в себя и подбирала с пола собственную челюсть. Шрага терпеливо ждал.
– Как так не будет свадьбы?
– В ктубе [226] написано что я должен обеспечить ей дом. Дома еще нет. Я не могу подписывать обязательства, которые не в состоянии выполнить.
226
Ктуба (ивр.) – брачный договор.
– Но так нельзя…
– А как можно, Офира? – он смотрел на меня с неподдельным интересом и только по побелевшим, переплетенным пальцам рук я видела, что этот разговор его не радует. – Расскажи мне, что по-твоему я должен делать.
Вот так всегда. Задал невозможные рамки и крутись, Офира, как рыба на сковородке. Что он должен делать? Селить Малку с ребенком в караван на стройке без водопровода – отпадает. Жить у меня вшестером – не влезем. Если бы речь шла только о троих, было бы легче. Но Малка не оставит близнецов, и в этом она права на сто процентов. Шраге жить там, в Маале-Адумим – скорее свиньи полетят. С его-то гонором и бзиком на тему того, что он не хареди и на средства тестя жить не станет. Что и приводит нас к исходной точке.
– И чего мы ждем?
– Мы ждем, когда дом будет построен, и мы выкупим там квартиру. Концерн обещал помочь с ипотекой.
Почему концерн в качестве большого одолжения? Почему не государство, которому Шрага отдал половину своей взрослой жизни, таскаясь на эти бесконечные сборы, подставляя себя под ножи, пули, гранаты и прочие удовольствия? Неправильно мы живем. Неправильно.
– Ты действительно собрался жить в Кирьят-Арбе?
– Что тебя удивляет? Или, может, тебя что-то расстраивает?
Что меня удивляет? До по большому счету ничего. С его черно-белым восприятием мира и склонностью к простым решениям ему там самое место. Во всем Израиле нет таких уверенных в своей правоте товарищей, как ядро Хеврона-Кирьят-Арбы. Шрага действительно не создан для жизни в мегаполисе и работы в офисе. Он создан для фронтира - для места, где от мужчины требуется не интеллект, а здравый смысл; не сложные комбинации, а умение работать руками и руководить людьми; не хорошо подвешенный язык, а спокойное отношение к переспективе умереть не в своей постели. А где можно найти фронтир в нашей небольшой стране? Правильно, на территориях. Расстраивает ли меня что-то? Тоже нет. Они, конечно, экстремисты те еще, но в гетто они его не запрут, потому что они сами уже не в гетто. Значит, мое место в их семье у меня никто не заберет.
Вопрос о свадьбе я больше не поднимала, а сосредоточилась на том, что пытаться контролировать и направлять жизнь близких людей непродуктивно и аморально. Он никак не мог этого усвоить, а младшие братья и сестры регулярно подкидывали ему сюрпризы. Моше-Довид
227
Багрут (ивр.) – аттестат зрелости.
228
Альтернативная служба.
– Очень красиво, – я уткнулась в букет, как смущенная невеста. – Это твоя идея?
– Нехама сказала, вам понравится.
Так, уже Нехама откуда-то появилась.
– Ты с ней дружишь? – я была сама деликатность.
– Я на ней женюсь. Как рабби Акива на Рахели [229] . Только рабби Акива ушел учиться, а я служить.
Ронену я написала и получила ответ, что моя поездка в Ташкент не желательна по причинам, от него не зависящим. Все понятно, он не хочет, чтобы община, которую он возглавляет, видела, какая у него вольнодумная мама. Правда, в этом же письме он сообщал, что приезжает в Израиль по каким-то хабадо-организационным делам и спрашивал, не буду ли я так добра посидеть с его старшей дочерью. Ребенок родился в Нью-Йорке, большую часть жизни прожил в Узбекистане и в глаза не видел Святой Земли, а ей уже семь лет. Электронное письмо пришло как раз, когда мы с Малкой в очередной раз гоняли у меня на кухне кофе и чай. Я справилась с волнением и взглянула на Малку. Она старательно делала восточноазиатское бесстрастное лицо.
229
Одна из самых романтических еврейских историй. Будущий великий законоучитель рабби Акива в юности был бедным невежественным пастухом, и его полюбила дочь его хозяина, Рахель. Отцу Рахели это не могло понравиться, и после свадьбы он отказался от дочери. Акива с Рахелью были вынуждены поселиться в хлеву. Отец надеялся, что дочь попробует, что такое бедность, и одумается. Рахель не одумалась, тяжело работала, продала свои волосы и отправила мужа в город учиться.
– Твои интриги? – спросила я.
– Неужели вы думаете, что я могу влиять на рава и рабанит Моргенталер? Они посланники Хабада, они сами на всех влияют.
Мы посмотрели друг на друга и захихикали как две шкодливые девчонки. Даже то, что накануне Шрага врезал какому-то очередному наблюдателю в Хевроне и поимел с полицией крупные неприятности, не испортило нашего веселья.
На три недели Шрага с Малкой тактично исчезли из моей жизни и моей квартиры. Я до последнего момента не верила, что Ронен оставит мне внучку. Звали ее Хана-Адель. Не по годам серьезная старшая девочка в многодетной семье, мамина помощница вроде Бины Стамблер. Но ей было всего семь. Она с удовольствием хрустела печеньем, слушала мои истории, рассматривала музыкальную шкатулку, которую отец привез из Германии в тогда-еще-Палестину. Телевизор молчал, нам было интересно вдвоем. Я повторяла за ней благословения, училась ставить тесто для халы и не чувствовала, что меня принуждают и заставляют. Мы гуляли по Иерусалиму, я успела съездить с ней в Эйн-Геди и на Кинерет и в Цфат. И везде рассказывала. Вот тут шли бои. Вот здесь был теракт. Вот здесь остановили сирийцев. Всякий раз я спохватывалась – чем я гружу маленькую девочку? А она смотрела на меня спокойными добрыми глазами моего и своего отца и отвечала – савтале [230] , здесь жил праведник такой-то. Такое впечатление, что праведников и мудрецов у нас тут было, что муравьев в муравейнике. Я плакала, провожая их в аэропорту.
230
Савтале (ивр., ласковое) – бабушка.
– Не плачь, савтале. Хасиды не расстаются.
Хасиды-то может и не расстаются, только почему она тоже носом шмыгает?
Я долго не могла поверить, что это не было сном. Моя привязанность к Малке приобрела совершенно новые оттенки. А проще говоря, я за нее кому угодно рога обломаю.
В начале 2008-го Шрага с Малкой наконец-то поселились под собственной крышей. Там было построено две многоэтажки на двести квартир каждая, и все это называлось “Мецудат Рам” - Возвышенная Цитадель. “Новый поселенческий блок” удостоился персонального фи от американского Госдепа, но белый с синими балконами “Мецудат Рам” как ни в чем не бывало мерцал вечерними огнями, похожий на инопланетный корабль, севший посреди пустыни. Его мечта, которую он сам строил и защищал. Его возвышенная цитадель. Его дом.