Город на холме

Лернер Эден

Перечитала последнюю запись. Мой сын останется круглым сиротой, я никогда больше его не обниму, а первая мысль – про редакцию и репортаж. Ну почему я такой моральный урод?

Сидим в здании аэровокзала. Здесь жарко, полутемно и вонюче, непонятно чем. Иди Амин Дада нанес нам визит. Нес какую-то околесицу, в основном про собственную персону. Был награжден бурными аплодисментами. С какой стати?

Писать приходится украдкой. Немка очень злая, запросто может ударить. Правда, до сих пор она упражнялась исключительно на мужчинах ярко выраженной еврейской внешности.

Врач-угандиец

раздает противомалярийные таблетки. Я спустила свою дозу в карман. Кто их знает, чем они решили нас отравить?

Как паршиво без сигарет. Я сойду с ума.

Израиль не пошел на их требования. Я горжусь своей страной. Но молча.

Игры в либерализм закончились. Израильтян и евреев отделяют от всех остальных. Зачитывают фамилии по списку. Рядом со мной пожилая женщина, как младенца, качает в правой руке левую, татуированную. Глаза как у мамы.

В нашу группу входят евреи с иностранными паспортами. Я впервые задумываюсь, а чем понятие “еврей” отличается от понятия “израильтянин” и в чем они совпадают. Раньше не приходилось.

Отец хотел видеть меня европейской космполиткой, гражданкой мира, частью рода человеческого. В школе и в а-Цаире меня учили быть израильтянкой, любящей свою самую древнюю землю и свой самый молодой язык. Понятие “еврей” затерялось где-то на пути.

Французский экипаж самолета остался с нами. Кажется, таких людей называют праведниками народов мира.

Если останусь в живых, больше никаких поездок. Заберу Ронена и буду растить его сама.

Освобождение пришло через черную воронку громкоговорителя, пришло на родном языке. Я бросилась на пол, потянув за собой ту самую бабушку с татуированной рукой. Потом помню только душную, непроглядно черную тропическую ночь, пыль в глазах и во рту, выстрелы совсем близко и огни спасительного самолета так далеко, что никогда не добежать. Но мы все-таки добежали. В Израиле со страниц всех газет, с каждой стены смотрело лицо человека, отдавшего за нас свою жизнь. В первый раз я вздрогнула и была вынуждена напомнить себе – это не мой муж, не Ронен-старший. Просто похож. Очень похож [214] .

214

Имеется в виду Йонатан Нетаниягу, погибший в рейде на аэропорт Энтеббе (Уганда).

Я действительно отказалась от репортерской работы, заняла в редакции тихую непрестижную должность, на которую не нашлось охотников среди мужчин. Дома писала статьи в разные издания, печатала и переводила. Ронен стал жить со мной. Он всегда был жизнерадостный самостоятельный мальчик, не рохля и не нытик и – чем особенно меня порадовал – очень привязался к деду, к моему отцу. У них были какие-то свои тайны и междусобойчики, и чем старше Ронен становился, тем больше становился похож на деда – такой же углубленный в книги идеалист. А отец ворчал на меня: “Как ты себя ведешь. У тебя ребенок. Это же неприлично”. Он всегда был добрым и деликатным человеком, это самое резкое, что он мог сказать, наблюдая за моей бурной личной жизнью. Любовники появлялись и исчезали, я тасовала их как карты в колоде. Редакция - это редакция, там толчется интересный народ, а знакомства я всегда заводила легко. Я не считала себя в чем-то виноватой, можно сказать, закусила удила. Где написано, что я в тридцать лет обязана заживо себя похоронить и перестать интересоваться мужчинами? А на костер, как в Индии, я случайно не должна взойти? Думаю, что если бы я хотела снова выйти замуж, отец бы так не расстраивался. Но замуж я не хотела. Способность целиком растворяться в любимом человеке, делающая нас такими уязвимыми, действительно умерла вместе с мужем и лежала с ним рядом под тяжелой могильной плитой.

Ронен пошел в армию и там познакомился с равом-хабадником, неизвестно каким чудом получившим светское образование.

В какой-то момент я поняла, что мой сын ушел во все это так глубоко, что он светского образования точно не получит. По бытовым вопросам у нас трений не возникало. Что, от меня убудет переоборудовать кухню так, чтобы мой сын мог питаться дома? Что, я не найду о чем поговорить с ним в ту единственную субботу в месяц, когда он приезжает на побывку домой, и не обойдусь без телевизора? Да пропади он, этот телевизор. Но меня раздражали и смешили хасидские истории с их притянутой за уши моралью. Уверенность в том, что все мироздание вертится вокруг евреев, вызывала желание покрутить пальцем у виска. Пляски вокруг Ребе, его портреты и гадание на сборнике писем вызывали закономерный вопрос – это вообще евреи или язычники какие-то? Я спорила с Роненом, мне доставлял удовольствие сам процесс интеллектуального пинг-понга, я хотела, чтобы он все-таки потрудился напрячь свой интеллект и обосновать свою точку зрения. Ответом мне было глухое молчание или набор цитат из Тании, неизвестно, что хуже. Весной 1994-го он демобилизовался, а летом в Бруклине умер Ребе. Я сделала последнюю попытку воззвать к логике и разуму своего сына. Посмотри, говорила я, Ребе такой же человек, как мы все, пусть мудрый и ученый, но не Машиах, которого ты так ждал [215] . В ответ я услышала, что он уходит учиться в йешиву, что он всегда будет меня любить и мне помогать, но жить так, как живу я, он не хочет и не станет. Несказанное повисло в воздухе, и я поняла, что любовников он мне так и не простил. Входная дверь закрылась, комната медленно вертелась у меня перед глазами, я с трудом сфокусировала взгляд на фотографии своих родителей в рамочке на полке. Может быть и хорошо, что отец не дожил до счастья увидеть, как его единственный обожаемый внук с энтузиазмом заперся в гетто и боится всего, что может пробить брешь в этих стенах. Всего, включая собственную мать.

215

При жизни последнего, седьмого, Любавичского Ребе, Менахем-Мендла Шнеерсона, его хасиды были уверены, что он раскроется как Машиах. Даже после его смерти часть хабадников продолжает считать его Машиахом.

* * *

Если бы я верила в Бога, то поговорку “Человек предполагает, а Бог смеется” вспоминала бы каждый день. Я примирилась с мыслью, что Ронену я не нужна, тем более - не в первый раз. Оставшись на пепелище одна, я поняла, как во многом была неправа, но не знала, что делать. Он звонил регулярно, спрашивал, не нужно ли чего, но я прекрасно понимала, что это делается ради исполнения заповеди, а не ради меня. Интересно, с женой он тоже будет так жить? Кстати, о жене. В начале 1999-го он пригласил меня на свою свадьбу. Женщины там сидели отдельно от мужчин. Я уважаю религиозные чувства, я готова не маячить в молитвенном зале, если людям это мешает. Но сидеть за перегородкой на свадьбе собственного сына я не буду. Это оскорбительно для моего человеческого достоинства. Услышав мой ответ, Ронен закруглил разговор, даже не пытаясь скрыть облегчение. Пусть живет как хочет.

Вскоре после свадьбы Ронен с женой отбыли в Нью-Йорк. Именно в этот момент я пришла на работу в библиотеку. Было приятно в неформальной обстановке делиться с людьми книгами и знаниями, я бы занималась этим даже бесплатно. Как-то раз ко мне обратилась наша молоденькая эфиопская стажерка Адисалем – эбеновая статуэтка в облаке тонких косичек.

– Скажите ему, гверет Моргенталер. Я ему на иврите говорю, что нельзя таскать по двадцать книг сразу с полок, а он и ухом не ведет.

– Кто ухом не ведет?

Адисалем показала глазами на простенок между окном и книжным шкафом. Глаза у нее были навыкате, с очень яркими белками, так что получилось впечатляюще, как в театре. Я заглянула и увидела совершенно невиданное в библиотеке зрелище – подростка-хареди: белый верх, черный низ, длинные пейсы. Он раскачивался над томом энциклопедии в точности как над томом Талмуда. Мне показалось что я услышала что-то похожее на стон. Рядом громоздилась куча книг и лежал аккуратно свернутый черный халат (капота, кажется, называется) и похожий на мохнатую летающую тарелку штраймл. Подумать только, подросток, а уже такая шляпа. Наверное какое-нибудь жутко высокопоставленное семейство. Интересно, знают ли они, в каком злачном и опасном для еврейской души месте проводит время их сын и внук?