Город на холме
Шрифт:
Мы редко спали по ночам. У Реувена полезли зубы и он громко выражал мирозданию свое фи. Ночи напролет сидели на кухне, поглощая в огромных количествах – я кофе, Малка чай. И тут Малка рассказала мне все про моего сына, уважаемого рава, посланника Хабада в Ташкенте. Про его жену Номи и про то, что у меня пятеро внуков. Пятеро внуков, к которым меня никто никогда не подпустит.
– Ну почему вы так говорите? Даже чужие люди договариваются, неужели мать не может договориться с сыном?
– Девочка моя, чтобы договориться, нужно хотеть договориться. Для этого моему сыну нужно признать, что такие евреи, как я, каким был мой отец, тоже для чего-то нужны. Что мы не болванки, не заготовки для тшувы, не унтер-иден, не балласт, мешающий Машиаху прийти. Это неподьемно тяжело
– Но Тора обязывает нас всех жить как семья. Пусть большая, пусть разнообразная, пусть дисфункциональная, но семья. Мы не можем себе позволить сидеть каждый в своем углу и дуться друг на друга. Ронен не может продолжать жить так, как будто вас нет. Я уверена, что он это знает.
– Очень интересно. А со своим свекром ты не пробовала говорить на тему, что еврейский народ - это одна семья?
Малка опустила голову так низко, что я увидела серебряный гребешок йеменской работы в гладких черных волосах. Шрага полгода носил его везде с собой и отдал ей в аэропорту уже починенным, за неимением кольца. С тех пор она носила его постоянно, как кольцо. Я не хотела делать ей больно, честное слово. Но чем скорее она расстанется с этими иллюзиями, тем меньше боли и разочарования ей придется в будущем испытать.
– Открой глаза, Малка. Мы для них давно не евреи, они не воспринимают нас в этом качестве. Для них еврей – это тот, кто живет по Шулхан Аруху [221] , и никто больше. Большинство евреев отказалось жить по Шулхан Аруху, как только получили такую возможность. Те, кто не отказался – не знают, что делать с отступниками и их потомками. Мы уже давно разделились на два народа, еще до Катастрофы. Я не вижу способа преодолеть эту пропасть.
– А вязанные? [222]
221
Шулхан Арух – здесь: свод еврейских законов, записанный в средние века.
222
Религиозные сионисты.
– А вязанные ходят по забору, но регулярно падают на светскую сторону.
– Почему падают?
– Вот посмотри на нас тобой. Ты соблюдаешь, я нет. Но разве ты меня боишься? Разве тебе мешают светские книги, телевизор и разговоры, которые мы с тобой ведем? Разве когда Реувен вырастет, ты не разрешишь мне общаться с ним?
– Нет, что вы.
– А все потому, что вязанные отказались от главного условия жизни по Торе – от информационной изоляции. Ты сама читаешь художественную литературу и смотришь кино. По понятиям хареди, это осквернило твою душу в большей степени, чем то, что случилось с тобой в плену. В каких-то общинах информционная изоляция может быть не полной, например, в Хабаде. В каких-то она может быть совсем глухой. Мы с тобой даже знаем, где. Но именно ради этой изоляции Ронен не хочет со мной общаться и не допускает меня к внукам. Это не его личное решение, это выбор общины. Я не могу воевать с общиной.
– Шрага смог.
– Я понимаю, что Шрага - это образец всех возможных добродетелей, а также Бар-Кохба [223] и Супермен в одном флаконе. Вот видишь, ты уже улыбаешься. Но в их семье родителей просто не хватало на всю ораву. Шрага с Биной заменили родителей младшим, заменили, как могли. Странно, что я тебе, социальному работнику, должна рассказывать динамику семьи, дело которой ты вела. Я думаю, что ты со мной согласишься, что когда не родители воспитывают детей, а старшие воспитывают средних и младших, это преступление по отношению ко всем детям. Шрага вытащил младших из общины, потому что привык, что он за них решает и за них отвечает. Но Ронен взрослый человек, и за его детей отвечает он, а не я.
223
Шимон Бар-Кохба – один из героических персонажей еврейской истории, поднявший
– А Эстер-Либа?
– А Эстер-Либа вернется к мужу, если он еще соизволит принять ее обратно.
– Да вы что! Он же ее бил!
– Малка, когда ты наконец вспомнишь, что ты профессионал? Что, в первый раз женщина возвращается к мужу, который ее бьет?
– Да уж, не в первый, это точно.
– Эстер-Либа никогда не жила своей головой. Она просто не знает, как это делается. В детстве ею руководил отец и старшие сестры, потом муж, потом сын. А сейчас Шрага сложил с себя эти полномочия, и овца без пастуха осталась.
Молчание. Ресницы как опахало, вверх-вниз.
– Я не буду больше говорить про Ронена и Номи, если вам неприятно.
– Мне нормально. Я не имею привычки отворачиваться от правды. Мне ненавистна цензура в любой форме. В общении нет ничего ценнее искренности, Малка. Без искренности общение обесценивается. А цензуру оставим нашим братьям в черных шляпах. Они без этого не могут функционировать, зависают.
После этого разговора я часто стала ловить себя на том, что мысль, начатая со слов “мой сын”, в равной степени относилась к обоим. Как это ни странно звучит, но они были похожи больше, чем отличались. Оба упертые и бескомпромиссные, и не так важно, что один мастеровой, а другой интеллектуал. И те, и другие нужны. Не может народ состоять из одних мудрецов Торы, как не может состоять из одних строителей, солдат и программистов. Кончится война, напишу Ронену письмо, поеду в гости в этот Как-его-там-стан. Малка права. Нечего нам сидеть по углам.
Война продолжалась. Все новые и новые юные лица на газетных страницах, перечеркнутые траурными лентами в левом верхнем углу. Родился. Учился. Служил. Мечтал. Погиб. Судя по тому, как редко Шрага звонил и как скованно разговаривал, я поняла, что он таки в Ливане. Да и Малка эту тайну мадридского двора быстро раскусила. Он щадил нас. А мы притворялись, что ему это удается. Иногда бывают ситуации, когда нельзя сказать, как есть, и цензура таки необходима.
В августе все закончилось. Хизбалла была по прежнему жива-здорова, похищенных солдат мы назад так и не получили. Эта мысль больно уколола под ребро и растаяла, накрытая волной облегчения. На этот раз миновало. И я, и Малка свои жертвы уже принесли. Какой стыд так думать.
Не знаю, как у Малки, но у меня при виде его радость быстро сменилась болью. Униформа свисала с него, как рубашка с поперечной палки на огородном пугале, из-за высокого роста особенно бросалось в глаза, сколько веса он потерял. Лицо было какого-то жутко землистого цвета, как будто он последние шесть недель не смывал с себя камуфляж. Во всем виде было что-то безнадежное и зловещее, чего не было после трех лет в Газе, а из Хеврона он вообще вернулся воодушевленным, насколько тогдашние обстоятельства позволяли. Ужин прошел в молчании, мы обе поняли, что ему не до распросов и даже не до оценки малкиных кулинарных шедевров. Единственное проявление хоть какого-то интереса к жизни – рука, протянутая в пространство, и каждый раз там оказывалась то малкина голова, то плечо, то талия. Иногда мне казалось, что именно этого он хочет, а иногда - что он не видит разницы между Малкой и Аттикусом. Понаблюдав за этой пантомимой, я решила помочь единственно возможным способом – забрала Реувена и его co-sleeper в свою спальню. Пусть останутся вдвоем. Пусть Малка вытаскивает его из этого болота как знает. На то она и жена.
Два дня Шрага из их комнаты не показывался, Малка пару раз выскользнула тенью собрать поднос и помыть посуду. Я существовала на двадцати квадратных метрах с требовательным младенцем и своенравным котом. Спасали песни, песни моего детства и молодости. Я меняла кассеты в старомодном магнитофоне, если знала слова – подпевала. Лу йехи, лу йехи, ана лу йехи – коль ше невакеш лу йехи. В дверь постучали, я выключила магнитофон. Это Шрага, Малка никогда не стучит в дверь, она тихо и деликатно скребется.