Город на холме
Шрифт:
Вернулась баба Света, и остаток дня мы провели в нескончаемых беседах. Конечно, мне было интересно, куда я попала и что за люди тут живут. Начитавшись о тоталитарных сектах и насмотревшись меа-шеаримских кошмаров, я, если честно, боялась, что попала в подобный переплет. На мои вопросы баба Света отвечала, что, когда не идет война, то телефонная связь доступна всем жителям поселка. Интернета в поселке нет, но по техническим, а не по идеологическим причинам. Когда он все-таки будет налажен, то взрослые будут иметь неограниченный доступ, а подростки и молодежь – по подписанной родителями заявке. Такие правила у них были в Южно-Сахалинске, такие будут и здесь. Пресвитеры избираются тайным голосованием на пять лет. Кроме того, избирается приходской совет из шести человек. Мужчины и женщины могут баллотироваться, только для женщины особое условие – у нее
– Хозяйство у нас крепкое. Теплицы, сад, огород, пруд с форелью. Опять же козы с овцами, куры, пасека. Ну и всякие отхожие промыслы.
– Например?
– Например, шелковичный червь. У нас для них отдельная роща, одни шелковицы. Возни с ним, доложу я тебе. Коконы мы в долину продавали. Женшень опять же. Тоже капризная штука. Я тебя все это время отваром из корня поила.
Тут мне пришлось выслушать пространную лекцию, что за исключением Вьетнама больше нигде в мире женьшень не культивируется так высоко в горах, что женьшень любит тень и прохладу, что первосортный корень обязательно похож на человечка и что именно на таком высококлассном лекарстве я непременно поправлюсь. Чем дальше баба Света рассказывала, тем яснее мне становилось, что я попала в кибуц а-ля Палестина 1920-х. При поселке имелись баня, поликлиника, школа и аптека. До андижанских событий и объявления военного положения, окрестные декхане вовсю лечились в поселке, а их дети посещали школу. Их собственная социальная инфраструктура вместе с падением советской власти куда-то испарилась.
– А с местными как у вас?
– Да было хорошо. Пока их молодежь к нам креститься не пошла. За прошлый год трое молодых людей и две девушки. Слышала, Джамиля нам с тобой поесть приносила? Она нос боится из поселка высунуть. Ее сосватали за парня из первого кишлака за перевалом, а она… вобщем, сладилось у нее с моим внуком. Дай Бог нам всем до осени дожить.
– Почему до осени?
– Потому что свадьбы играют, когда все работы закончились.
На следующий день к нам зашел легендарный внук бабы Светы. Я ожидала увидеть деревенского фельдшера (какой еще может быть доктор в этих местах), но в очередной раз села в лужу со своим снобизмом. Человек учился в Москве, а резидентуру проходил в Японии и Южной Корее. Мы быстро перешли на “ты”.
– Но ты же мог остаться в Сеуле и работать врачом.
– Мог бы.
– А почему не остался?
– Да ну, скучища. Здесь интереснее, настоящий форпост цивилизации среди дикости, никто не мешает заниматься своим делом – лечить людей.
– Но неужели ты не хочешь жить на исторической родине?
Он расхохотался до слез.
– Регина! Ты меня уморила! На исторической родине! Ты думаешь, если Израиль созывает людей отовсюду, то все ведут себя так же? Как бы не так! В Южной Корее и так все сидят друг у друга на головах, зачем им еще. Диаспору, коре-сарам [206] , они за корейцев не признают и никогда не признают. Да что диаспора! У них под боком голодают и умирают такие же, как они, корейцы, и хоть бы кто-нибудь почесался.
206
Самоназвание корейцев бывшего СССР.
Вот этого я понять не могла. У нас из-за одного похищенного солдата, из-за одного больного ребенка может неделями с ума сходить вся страна. Посадили в тюрьму еврея в Маниле – читают теилим в Цфате. Болеет ребенок в Монтевидео – дают цедаку в Иерусалиме. Сама это десятки раз наблюдала.
– Андрей, ты не обижайся, но твоя бабуля цербер. На спине не спи, на животе не спи. Что же мне, летать? И раз уж ты врач, скажи мне, что у меня со спиной. Я думала, все зажило.
– Зажить-то зажило. У тебя на спине омертвели некоторые участки кожи и тканей в результате ожогов. Я прикасался, ты даже не рефлекторном уровне не реагировала. Сухая гангрена – это когда организм просто отторгает пораженный участок. Но в результате взрыва мины у тебя
По мере того, как я рассказывала эпопею с преждевременными родами Мейрав и Смадар и кесаревым сечением, он заметно мрачнел.
– Придется опять кесарить. С такой историей я боюсь рисковать.
– Ты справишься, – улыбнулась я. – Я в тебя верю.
– Ну ты даешь! Другая бы тут лужей растеклась от страха, а ты меня еще и подбадриваешь.
– А какой смысл лужей растекаться? Не поможет ведь.
– Регина, я понимаю, что тебе неприятно, но я должен спросить. Мне нужно знать примерное время зачатия.
– Середина апреля. Думаю, не позже, раз ты услышал сердцебиение. Ведь услышал?
– Очень хорошее сердцебиение. Здоровый он у тебя.
– Она.
К осени у меня зажила спина и срослась нога. На голове отросла жесткая щеточка волос. Все лето по горам продолжалась стрельба, исламских боевиков отлавливали правительственные войска. Пару раз рассеянные по горам моджахеды пытались атаковать поселок, чтобы поживиться, но безуспешно. Меня по-прежнему держали в изоляции и к людям не пускали. Это настораживало, но я решила не лезть в бутылку. Живот рос, а прыти убавлялось. Он казался мне несуразно большим, я спрашивала Андрея, не слышит ли он там случайно два сердечка вместо одного. Иногда я выходила на крыльцо, подставляла лицо солнечным лучам. У забора паслась старая лошадь, туда ей всегда клали сноп клевера и сноп джугары. Из рассказов бабы Светы, я поняла что эта та самая “лошадь на пенсии”, которая привезла меня в поселок. Меня почему-то это страшно обрадовало. Не будут плохие люди задаром кормить старую лошадь, которая уже не может поднять ничего тяжелее сорока пяти килограммов. Это была мирная домашняя коняка, совсем не похожая на тех агрессивных мастодонтов, на которых ездят израильские полицейские. Я подошла, предложила кусочек лепешки, погладила белую пролысинку между глаз.
– Чхоллима… Чхоллима…
Как-то вечером в горах снова грохотало, но это была не канонада, а гроза. За весь август не выпало ни капли дождя, и теперь земля жадно пила влагу. Мы с бабой Светой чаевничали, она в очередной раз рассказывала мне, как девочкой попала в депортацию, и тут раздался стук в дверь. По тембру и громкости я поняла, что стучит начальство и скорее для приличия. Вошел Нечаев, удостоверился, что я одета и крикнул кому-то в коридор:
– Войдите.
Они вошли. Муж и жена. Евреи. Хабадники. В комнате повисла глубокомысленная пауза, пока мы все трое справлялись со своим удивлением. Нечаев сполна насладился моментом и повернулся ко мне:
– Регина, пока я не могу отправить тебя на родину, но привез кусочек родины тебе.
Я вскинула на посетителей глаза и заговорила на иврите:
– Меня зовут Малка Бен-Галь. Я живу в Маалей-Адумим.
Женщина в красивом парике на секунду задержала на мне взгляд и перешла на русский:
– Малка… Литманович… Ты что, меня не помнишь?
Не помню, хоть убей.
– Я Номи Илизарова. Я жила в комнате напротив в Махон Алте. Теперь вспомнила?
Вспомнишь тут. Когда я оставалась ночевать в Махон Алте, то спала в любой комнате, где было свободное место. Номи Илизарова. Кажется, она родилась в Бухаре и выросла в Нью-Йорке. Насколько я помню, у нее тоже с шидухами не клеилось, и она по этому поводу очень расстраивалась. Видно, Господь ответил на ее молитвы. Мужчина-то явно не михрютка, явно ашкеназ и, судя по тому, как напряженно он вслушивается в наш диалог, не русскоязычный.
– Да, Номи, я тебя помню.
Тут мужчина в свою очередь поднял глаза на меня и представился, что-то слишком непринужденно для хабадника в диалоге с посторонней женщиной:
– Я рад, что мы вас нашли. Меня зовут Ронен Моргенталер.
Я так и села.
Все-таки у Бога есть чувство юмора. Человек с таким именем, с таким ивритом и такой манерой держаться не может быть урожденным хабадником. Моргенталер. Вот куда делся сын иерусалимской библиотекарши. Вот чье место Шрага занял. Неужели это мне знак с небес, что еще не все потеряно?