Год крысы
Шрифт:
Матросов рассмеялся.
Вольфганг бросил взгляд куда-то в угол, страшно рассердился, зашипел на кого-то и затопал ногами. Проследив его взгляд, приятели увидели толстый серый хвост, исчезающий в слуховом окне под фундаментом здания.
— И здесь крысы, — покачал головой Семен Семеныч.
Бэха кивнул: везде крысы. Он вдруг спохватился и хлопнул себя по забывчивому лбу. Он полез в карман и достал оттуда спичечный коробок с гербом города Нарьян-Мар.
— Подарок тебе! — он протянул коробок немцу. — По-вашему — презент!
При виде коробка немец весь преобразился.
— Спички коллекционирует, палач Бухенвальда, — пояснил Семен Семеныч. — И кроме спичек его в жизни ничего не интересует.
— Gut? — спросил Бэха немца.
— Gut! — важно отозвался тот. — Sehr gut!
— Вот видишь!
Семен Семеныч некоторое время любовался Вольфгангом и коробком, потом подмигнул Матросову, показывая, что следующий вопрос не будет праздным:
— Ну что, Вольфганг? Нравится тебе у нас? Не надоело еще?
— Was? — опять не понял немец.
— Вас, вас, ватерпас… — передразнил Семен Семеныч. — Скоро на фатерлянд? — другим словами выразил он свою мысль.
– Ja, ja, Vaterland! — сочно причмокнул губами Вольфганг.
— Скоро? — Семен Семеныч указал пальцем на свой глаз, как делают глухонемые, и стрелой вытянутой руки красноречиво прорезал воздух в сторону Запада. — Kinder! Fray! Ту-у-у! Ту-у-у!
Вольфганг каким-то образом понял, что имеет в виду Семен Семеныч, и на его лице выразилось огорчение.
— Nein, — грустно покачал он головой. — Nein. Ih habe Contract bis Dezember.
— Понял? У него контракт до декабря.
Немец кивнул.
— Cristmas! Nach Hause! — подтвердил он. Потом прижал согнутые в локтях руки к бокам, переступил с ноги на ногу, запфукал, очень похоже изображая паровоз, и начал, притопывая, двигать руками, — как маховиками, вращающими чугунные колеса.
— А домой только в Рождество, — перевел Семен Семеныч. — А до Рождества он будет торчать здесь и принимать у нас порошок. Столько, сколько мы ему привезем!
Он рассмеялся и любовно ткнул Вольфганга локтем в бок. Славный все-таки парень этот немец. Хоть и не семи пядей во лбу.
Матросов с интересом посмотрел на всех троих.
— Ну что, нести мешки внутрь? — спросил он.
— Не надо! У них для этого специально обученный человек имеется.
Он указал Вольфгангу на мешки, потом на двери офиса. Вольфганг кивнул, достал из нагрудного кармана портативную рацию, сказал в нее пару каких-то слов, и через минуту из дверей вышел человек в синем комбинезоне с фирменной логотипом концерна на груди.
Строго на него посмотрев, Вольфганг нащупал на груди висевший на шнурке ключик от кассы, развернулся и, бережно держа коробок в руках, неторопливо зашагал в офис.
— Теперь туда? — спросил Матросов.
— Да. Сначала взвешивать. Потом опять анализатор… А уж потом самое приятное: Вольфганг отлистает нам честно заработанную наличность!
— Ясно. Тогда я тебя в кабине подожду…
— Как хочешь.
Грузчик узнал Бэху и пожал ему руку.
— Аммонит? —
— Аммонит!
Грузчик заглянул внутрь и удивился.
— Ну, вы даете!
— А ты как думал!
— Ведь позавчера привозили сто пятьдесят килограмм!
Бэха пожал плечами: что поделаешь, опять набралось!
Грузчик покрутил головой, принял на руки первый мешок и шагнул к офису.
— И где только вы все этот аммонит берете! — бросил он через плечо.
— Кто это — все?
— Ну, те, кто возит!
— А что, есть такие?
Грузчик остановился в дверях:
— Да встречаются мастера…
— Вот сволочь! — процедил сквозь зубы Бэха, имея в виду химика.
— Что? — не расслышал грузчик.
— Да так… Ничего…
Бэха направился в офис, а Матросов и Семен Семеныч снова забрались в кабину. Когда Семен Семеныч остался наедине с Матросовым, его оживление сменилось настороженностью.
Он тайком глянул на профиль Матросова, который улыбался, вспоминая симпатичного Вольфганга.
— А почему ты сказал, что тебе не дадут кредит? — подумав, спросил Семен Семеныч. — Ты что, вправду псих?
Матросов очнулся, посмотрел на настороженное лицо Семен Семеныча и рассмеялся:
— Не бойся. Я нормальный. Только на учете по старой памяти состою.
— А-а…
По лицу Семен Семеныча было видно, что ответ Матросова убедил его не вполне.
— Это старая история… — взялся рассказывать Матросов. — Вряд ли тебе будет интересно… Я в армии в Средней Азии служил. В Тьму-Таракани. При госпитале — ну, там, принеси, помой, убери… У нас доктор был — сдвинутый. Воображал себя великим хирургом. У него в кабинете в рамочке висела вырезка из старого журнала. Какой-то чудак в Южно-Африканской республике, их известный хирург, пришил собаке вторую голову. Чтобы что-то в науке доказать. А потом вроде как первым сделал пересадку сердца. Вот наш Дудко и решил африканца переплюнуть. В смысле собаки с двумя головами. Они с фельдшером под вечер жахнут спирта и давай собак перекраивать… — Матросов поднял руку и грустно провел пальцем по лобовому стеклу. — А я утром хоронил результаты их опытов.
Он помолчал.
— Им собак мужики из соседних деревень поставляли. Из расчета сто грамм спирта за особь. К концу службы ни одной собаки в округе не осталось. А те, что остались, обходили нашу местность за тридевять земель
— Я вообще-то должен был их в котельной в топку бросать. А я хоронил. Мне их жалко было. Копаю и плачу… Копаю и плачу… Я как-то с детства с собаками… Потому что с одной стороны — полезное животное. А с другой — вроде как друг… А эти… Для чего они рождались? На забаву Дудко? У меня целое кладбище получилось. Голова к своему туловищу. Голова к туловищу. Поначалу я даже таблички пытался писать. Мол, дворняжка «Пушок», типа лайки, белая с подпалинами. И дату. Тогда наверное я головой и повернулся. Меня поймали, когда я под операционную этого Дудко гранату закладывал. И прямо в сумасшедший дом свезли…