Год крысы
Шрифт:
Старший рабочий тоже улыбнулся, подошел к одной из плиток, вставил руки в брезентовые рукавицы, взялся за края противня и принялся встряхивать его в воздухе, перемешивая выпаривающийся раствор.
— Борной хватает? — покосившись на шум, спросил Бэха.
Людмила бросила взгляд на трехлитровую банку.
— Еще на пару дней…
— Мало… Завтра привезу еще, — сказал Бэха.
Бэха бросил недовольный взгляд на большого Матросова, который не знал, куда себя деть в тесном гараже, и сказал:
— Ну, а я — как договорились. Еду привез.
— Это хорошо.
— Все, как они просили:
— А майонез?
— И майонез.
Людмила кивнула.
— Еще нужны мыло и сигареты.
— Привезу. — Бэха огляделся по сторонам. — Ну, все! Давайте грузиться.
Людмила придержала его за рукав:
— Нет не все. Я еще должна сказать… — она отчего-то смутилась, но справилась с собой. — Я еще хотела поговорить о деньгах.
— О деньгах?! — Бэха сделал вид, что удивился.
— Да. Вы обещали платить каждую неделю, а прошел уже почти месяц! — Людмила покраснела. — Я даже не о себе, я о наших рабочих. Они живут в нечеловеческих условиях! Работают по 16 часов в сутки. А у них дома семьи! Ребятишки маленькие…
Бэха нахмурился.
— Деньги будут. Не волнуйтесь. Сегодня сдадим обработанный порошок — и расплатимся.
— Вы каждый раз так говорите. Мы отказываемся работать бесплатно!
Матросов с сочувствием посмотрел на красную Людмилы, смутился, крякнул и вышел из гаража.
Семен Семеныч сидел в кабине, по-шоферски положив локти на руль, и от нечего делать барабанил пальцами по приборной доске. Он покосился на Матросова, который забрался в кабину и уселся на сидении рядом с ним. Из гаража доносились возвышающиеся голоса: Людмила настаивала, Бэха не соглашался.
Матросов некоторое время сидел молча. Потом улыбнулся:
— Что нужно делать, чтобы коровы меньше ели и давали больше молока?
— Ну? — навострил уши Семен Семеныч.
— Их нужно меньше кормить и больше доить! — ответил Матросов.
СеменСеменович замер, а потом расхохотался. Хорошая шутка, он такой не знал.
— Ты это к чему? — сквозь смех спросил он.
— Сам не знаю, — пожал плечами Матросов. — Просто так.
Некоторое время Матросов молчал, улыбаясь каким-то своим мыслям, и следил за божьей коровкой, ползущей вверх по наружной стороне лобового стекла. Семен Семеныч несколько раз смотрел на него с интересом: а этот Матросов ничего, шутник. Он хотел было и сам рассказать какой-то анекдот, но Матросов вдруг заговорил опять.
— Знаешь, я люблю смотреть на маленьких детей. Когда, например, они во дворе играют, или в песочнице… — Матросов улыбнулся, представляя себе эту картину. — У них такие чудесные глаза — у всех без исключения. Потому что сердца еще чистые… И ждут они от мира только добра. Сидят они все вперемежку — синеглазые, кареглазые, черноголовые, белобрысые, — и не обращают на это внимание. А взрослые со всех сторон их учат уму разуму: смотри, не зевай, а то сосед отберет у тебя совок и ведерко; не будь раззявой и работай локтями; смотри, ты беленький, а он смуглый, значит чужой; стой за себя — он тебя коленом задел, а ты его лейкой, лейкой! Так их светлые души и портятся! Ведь маленький человек — как губка. Впитывает в себя все подряд, и плохое, и хорошее. И набирает в голову всякой ерунды. В его глазах появляется жестокость…
Матросов посмотрел на свои большие ладони, лежащие на коленях, чему-то грустно улыбнулся, поднял руку и поскреб пальцем стекло под божьей коровкой, будто хотел почесать ей брюшко.
Семен Семеныч пошевелился на своем месте, осторожно покосился на странного Матросова и, чуть помедлив, спросил:
— А это ты к чему?
— Не знаю, — опять рассмеялся Матросов. Но все же заговорил, будто пытаясь пояснить свои слова: — У меня мама рано умерла, мне едва двенадцать исполнилось. Я с отчимом остался, с отцом моей младшей сестры. Ему с нами трудно было — тогда я, конечно, не понимал, а теперь понимаю… Он был неплохим человеком, но так… жидким… А я — подросток… Учился плохо, дрался… То директор школы на меня пожалуется, то участковый милиционер домой придет. Отчим после этого ставил меня перед собой и орал. Не бил, но орал. А я должен был стоять по стойке смирно и слушать. А чтобы до меня доходило лучше, он время от времени плевал мне в лицо. С ненавистью, будто бы я во всем был виноват — и в смерти мамы, и в его неприятностях с начальством, и в несложившейся жизни! До сих пор помню его ненависть… И запах слюны — кислый такой, с винцом… Уж лучше бы порол… Честное слово…
Матросов замолчал. Потом, взглянув в ставшее напряженным лицо Семен Семеныча, рассмеялся.
— Вот и объяснил! Ладно, не бери в голову. Это я просто так.
Обе створки гаража разъехались в стороны, и ставший на пороге мрачный Бэха махнул приятелям рукой: вылезайте! Семен Семеныч выбрался из кабины, чтобы откинуть для погрузки задний борт. Матросов тоже спрыгнул на землю, чтобы помочь рабочим с погрузкой.
Разгрузка и погрузка заняли не большее пяти минут. Ярко красные пакеты с суриком были уложены стопкой в свободном углу гаража. А их место в кузове заняли мешки с серым аммонитом. Попрощавшись с Людмилой, трое коммерсантов с двух сторон забрались в кабину, и фургон попятился задом в поисках места для разворота.
Бэха сидел мрачный и сердито молчал.
— Что? — спросил Семен Семеныч.
— Пришлось отдать все, что было, — отозвался Бэха.
— Сколько?
— Три тысячи рублей!
— Ну, это еще нечего. Мы должны гораздо больше.
Бэха покачал головой: он, тем не менее, был недоволен собой. А настроение Семен Семеныча наоборот отчего-то улучшилось. Он подтолкнул в бок зажатого между ними Матросова:
— Видал? Сила! Двести кило аммонита! Чтобы столько собрать, нужно распотрошить десять тысяч автомобильных аккумуляторов!
Матросов удивился: неужели так много!
— Точно! Сам посчитай. Я в первый раз все поверить не мог — неужели это все, что требуется? И как это другие не догадались?
— Кто — другие? — отвлекся от мрачных мыслей Бэха.
— Продавцы сурика, например.
— А технология? А химик?
— Химик-то химик, — не согласился Семен Семеныч. — Но уж больно все просто!
— Все самое крутое — просто!
Матросов с интересом следил за их разговором.
— А этот ваш немец? Как его… — спросил он.