Герцогиня Эмили
Шрифт:
Он отпил ещё. И добавил, уже тише:
— Утром, перед разбором жалоб — в самый раз.
— Можно назвать его капучино, — не удержалась я.
— Капу… что?
— Это название. — Я отвела взгляд, уставилась на мутные разводы на своей кружке. — Из моего родного города.
Бертран не стал уточнять. Он смотрел в кружку, и на его лице, обычно бесстрастном, блуждало что-то похожее на задумчивость. Или, может быть, на воспоминание. Я вдруг остро осознала, что ничего не знаю о нём — откуда он, сколько лет служит в замке, помнит ли прежнего герцога,
Марфа, воспользовавшись паузой, вытащила из глубины шкафа заветную палочку корицы. Она бережно, почти с нежностью, потёрла её о тёрку, и над её кружкой взвилось тонкое, пряное облачко.
— Герцогиня, а если щепотку? Для аромата?
— Идеально, Марфа. Именно так и делают.
Она просияла. Осторожно, кончиком ножа, добавила корицу в свой кофе, размешала, пригубила. И улыбнулась — по-настоящему, впервые за всё утро.
Сырники
Пока Марфа экспериментировала с пряностями, я смотрела на остатки зерен в мешочке, на остывающую турку, на кружку в руках Бертрана — и чувствовала, как внутри меня что-то закипает. Не кофеин. Не эйфория. А другое, более глубокое, более древнее чувство.
Голод.
Не по еде. По дому.
Я вдруг отчётливо, до физической боли, захотела съесть что-то, что готовила не Марфа, не повара Волькенфельса, не чужие руки в чужом мире. Я захотела приготовить сама. Вспомнить. Вернуть.
— Марфа, — сказала я, и голос мой прозвучал непривычно — не просительно, не командующе, а как-то… по-человечески. — Я хочу приготовить кое-что ещё. Из своих краёв.
Она насторожилась, но без страха. Скорее с любопытством.
— Сырники. Ты позволишь мне занять плиту?
На её лице отразилась знакомая борьба: уважение к титулу и священный ужас хозяйки, видящей, как кто-то посторонний вторгается в её святая святых. Я видела, как она колеблется, как взвешивает — позволить или отказать. Но кофе, ещё горячий, стоял на столе. Бертран, всё ещё державший кружку, не высказывал неодобрения. И она сдалась.
— Конечно, герцогиня… Только аккуратнее с жиром, он сильно брызгает. И сковороду берите вон ту, чугунную, она у меня самая лучшая.
Я кивнула и принялась собирать продукты.
Творог — свежий, зернистый, чуть влажный. Яйцо — одно, другое, третье, я прикидывала пропорции на глаз. Мука — горсть, ещё полгорсти. Щепотка соли. И вместо сахара — мёд, жидкий, янтарный, пахнущий разнотравьем.
Марфа стояла рядом, не вмешиваясь, но взгляд её был острым, профессиональным. Она следила за каждым моим движением, впитывала пропорции, запоминала последовательность. Я знала: через неделю она будет готовить эти сырники лучше меня.
Руки двигались сами.
Я растирала творог с яйцом, чувствуя, как под пальцами рассыпаются влажные, прохладные крупинки. Добавляла муку, соль, мёд. Месила тесто — недолго, только чтобы соединить, не забить. Вспоминала другую кухню,
— Вот так, — сказала я, формуя небольшие, аккуратные лепёшки. — Не слишком тонкие, не слишком толстые. Чтобы пропеклись, но не подгорели.
Марфа кивнула, подавая мне сковороду.
Жир зашипел, едва я выложила первый сырник. Брызги разлетелись в стороны, и я отшатнулась, но Марфа уже была тут как тут — прикрыла рукой, накрыла крышкой, убавила огонь.
— Аккуратнее, герцогиня, — проворчала она, но в голосе её слышалась не укоризна, а тепло. — Я же говорила.
— Знаю. — Я улыбнулась, не оборачиваясь. — Просто отвыкла.
Сырники жарились. Запах — молочный, маслянистый, по-домашнему уютный — смешивался с горьковатым шлейфом кофе, и в этой смеси было что-то до слёз родное, почти невозможное здесь, в каменном мешке на краю света.
Я перевернула сырники. Румяная корочка, золотистая, хрустящая. Ещё минута — и можно снимать.
Выложила их на тарелку — стопкой, одна на другую, как делала когда-то. Сбрызнула остатками мёда. Поставила на стол.
— Вот, — сказала я, протягивая тарелку сначала Марфе, потом Бертрану. — Сырники.
Бертран взял один. Осторожно, будто пробуя незнакомый, потенциально опасный предмет. Отломил кусочек. Прожевал.
— Нежно, — сказал он. — Сытно. Просто, но удачно.
Он взял ещё один. И, прожевав, добавил:
— Полагаю, его светлость мог бы оценить.
Его светлость.
Слова упали в тёплый, пропитанный кофе и маслом кухонный воздух холодными, тяжёлыми каплями. Я замерла, не донеся сырник до рта.
Его светлость.
Пустой двор. Пустая дорога. Пустой стул во главе стола, на который я всё ещё боялась смотреть. И утро восьмого дня, когда он должен был вернуться — но не вернулся.
Кофеиновая эйфория схлынула мгновенно, будто её и не было. Осталась не пустота — трезвая, колкая, почти болезненная ясность.
Праздник кончился. Началась работа.
Я отложила сырник, вытерла руки о салфетку.
— Марфа, — сказала я уже совсем другим тоном — деловым, собранным, тем самым, которым разговаривала с Томасом. — Приготовь такую же порцию для господина Мартина. Кофе покрепче, без сладости, но со сливками и мёдом отдельно. И сырников положи побольше — он с утра работает, вряд ли завтракал.
Марфа замялась.
— А как же расход, герцогиня? — Она покосилась на кувшинчик со сливками, на опустевшую баночку мёда. — Сливки-то нынче дорогие, мёд и вовсе из припасов госпожи Браун остался. Мы, конечно, теперь по-новому хозяйствуем, но всё ж…
— Запиши отдельной строкой, — сказала я. — Расход на дегустацию и внедрение нового продукта. И посчитай, сколько мы тратили на закупку мыла в прошлом квартале, сколько сэкономим теперь благодаря моему эксперименту. Я поговорю с господином Мартином о перераспределении.