Герцогиня Эмили
Шрифт:
Воздух стал другим.
Это я поняла не сразу — только остановившись на середине лестницы, прикрыв глаза и просто дыша. Исчезла вековая пыль, тяжело оседавшая на лёгких, въедавшаяся в горло сухим, горьковатым привкусом забвения. Исчез запах сырости, прелой шерсти, застоявшейся, ничем не проветриваемой старости. Исчез тот особый, тоскливый дух нежилого дома, который я ощутила в первый же вечер и который, казалось, пропитал каждый камень, каждую деревянную балку.
Теперь пахло воском — свежим, медовым, которым Илза с помощницами натирала деревянные панели. Пахло
Я открыла глаза и пошла дальше.
На пороге Большой столовой остановилась.
Огромный зал, где при первом моём появлении царил тяжёлый, давящий полумрак, теперь был залит светом. Высокие стрельчатые окна — я и не знала, что их так много, что они занимают почти всю восточную стену — освобождённые от многолетней грязи, пропускали утро полновесными, густыми потоками. Свет лился не робко, не скупо, а щедро, радостно, заливая каменный пол, взбираясь на стены, играя в гранях старых витражей.
Витражей, которых я раньше даже не замечала.
Они вспыхнули — тёмно-синие, густо-красные, золотые — и в их глубине, как в драгоценных камнях, зажглись крошечные солнца. Герб Адельбергов — хищная птица, расправившая крылья на фоне закатного неба — проступил из тьмы веков, заиграл красками, будто только вчера вышел из рук мастера.
Каменный пол, выскобленный до матового, ровного блеска, отражал небо. Серое, утреннее, ещё сонное — но настоящее, живое небо, а не его бледную, выцветшую тень.
Гобелены на стенах — те немногие, что не рассыпались от времени — были выбиты и проветрены. Я помнила, как вчера Илза, стоя на шаткой лестнице, осторожно смахивала с них пыль влажной тряпкой, а Марфа снизу командовала: «Левее, левее бери, там пятно!». Краски проступили ярче, чётче — и теперь на выцветших полотнах можно было разглядеть сцены охоты, рыцарские турниры, фигуры женщин в длинных, ниспадающих платьях.
За длинным дубовым столом, рассчитанным на сотню человек, сидела только Марфа.
Перед ней дымилась миска, и при виде меня она вскочила так резко, что едва не опрокинула кружку. Лицо её, обычно сосредоточенно-озабоченное, сейчас выражало смесь гордости и лёгкой растерянности — как у хозяйки, которая впервые принимает гостей в новой, ещё не обжитой горнице.
— Герцогиня! Простите, не расслышала шагов… Я сейчас, мигом, всё подам…
— Сиди, Марфа. — Я опустилась на лавку напротив, чувствуя, как гладкое, тёплое дерево принимает мою тяжесть. — Я сама возьму.
Еда стояла тут же, на отдельном столике у стены. Не в простых глиняных мисках, а в тяжёлой, тёмно-зелёной посуде, которую я раньше видела только в буфете — парадный сервиз, доставшийся замку от прежних, более благополучных времён.
Горячая овсяная каша с маслом — его не пожалели, янтарный кружок медленно таял в золотистой глубине. Свежий, ещё тёплый хлеб с хрустящей, подрумяненной корочкой — Марфа, видимо, встала затемно, чтобы успеть испечь его к завтраку. Кружка с травяным отваром — от него поднимался лёгкий,
Я ела медленно, стараясь растянуть удовольствие. Тепло разливалось по телу — от пальцев, сжимавших кружку, от глотков обжигающего отвара, от сытной, маслянистой каши, от самого сознания: вот он, завтрак. Нормальный, человеческий, горячий завтрак в чистом, светлом зале.
Рядом, за другим концом стола, бесшумно стояли служанки. Илза с помощницами — те самые девушки, что вчера до поздней ночи драили эту столовую, выскребали грязь из каждого угла, натирали пол и перила, выбивали пыль из гобеленов. Они перешёптывались, наклоняясь друг к другу, и в их приглушённых голосах слышался не страх, не привычная, вымученная покорность, а усталое, но довольное оживление людей, которые сделали тяжёлую, нужную работу и теперь видят её плоды.
Я поймала взгляд Илзы и кивнула ей — коротко, но, надеюсь, благодарно. Она вспыхнула, опустила глаза, но губы её дрогнули в сдержанной, робкой улыбке.
Всё изменилось, — подумала я, размешивая мёд в отваре. Замок стал чище, теплее, светлее. Люди перестали прятать глаза. У меня есть ванна с тёплой водой, светильник, который горит, и союзники, которые не боятся мне улыбаться.
У меня есть план реформ. Есть мыло, которое пахнет лавандой. Есть журавль, который облегчает труд. Есть уважение Томаса и осторожное доверие Бертрана.
Я поднесла кружку к губам, сделала глоток.
За окном, над зубчатой стеной, медленно поднималось солнце. Серое утро наливалось светом, тени становились короче, чётче, и древние камни Волькенфельса, чистые, вымытые, начинали светиться изнутри тёплым, золотистым теплом.
Дорога в долину была пуста.
Так почему же внутри так тревожно?
Я доела кашу — до последней ложки, до самого донышка, где оставалось чуть-чуть сладковатого, маслянистого молока. Допила отвар — мятный, успокаивающий, но не способный успокоить ту холодную, сосущую пустоту, что разрасталась где-то под рёбрами.
Встала, одёрнула платье, поправила узел на затылке. Кивнула Марфе, которая всё ещё сидела, замерев. Кивнула Илзе, которая тут же выпрямилась, готовая к новым поручениям.
— Хорошо сегодня, — сказала я. — Очень чисто. Очень светло. Спасибо вам.
Они переглянулись. Марфа — с растерянной, но искренней улыбкой. Илза — с гордостью, которую она тщетно пыталась скрыть за привычной серьёзностью. На их лицах, обычно замкнутых, настороженных, расцвели робкие, непривычные улыбки — и от этого зрелища у меня вдруг защипало в носу.
Я отвернулась быстро, чтобы не выдать слабости, и вышла в коридор.
Замок жил своей утренней жизнью.
Где-то в левом крыле стучали молотки — Йозеф с подмастерьями чинили рассохшиеся двери в восточной башне. Из кухни доносились приглушённые голоса, звон посуды, запах свежего хлеба. Во дворе перекликались слуги — кто-то нёс воду, кто-то тащил мешок с овсом, кто-то, насвистывая, катил пустую тележку к воротам.