Герцогиня Эмили
Шрифт:
Работницы замерли, опустив глаза, инстинктивно отступив на шаг. Даже Илза заколебалась, её недавно обретённая уверенность испарилась перед этой дверью.
Я посмотрела на Бертрана. Он, как тень, сопровождал меня весь день, его каменное лицо было бесстрастным зеркалом.
— Его светлость в отъезде, — сказала я, и слова прозвучали в тишине гулко, как объявление. — Но уборка, согласно нашему плану, должна быть полной. Неубранное пространство — это брешь в работе и в учёте. Откройте.
Бертран не спорил. Не задавал вопросов. Он был слугой, и моя воля в отсутствие хозяина была для него
Первым ударил запах. Не знакомая сырость, не запах пыли и мышей. Это был тонкий, сложный букет: пчелиный воск, впитавшийся в столетия полируемые дубовые панели; сухое, благородное дерево; лёгкая нота какой-то травы, возможно, полыни, разложенной против моли; и под всем этим — кристальная, почти стерильная чистота. Запах не жилого помещения, а музея. Или мавзолея.
Свет из высоких стрельчатых окон, свободных от пыли и паутины, падал широкими золотыми столбами на пол. Но это был не грубый камень, каким был пол в моих покоях. Это были широкие, тёмные, отполированные до зеркального глубочайшего блеска дубовые плахи. В них, как в чёрной воде, отражались оконные переплёты и наши смущённые силуэты. На стенах висели не голые камни, а тяжёлые шерстяные гобелены с охотничьими и батальными сценами, чуть выцветшие, но целые, без следов сырости. В центре просторной приёмной зияла пасть огромного камина, сложенного из тёмного гранита, — чистая, без золы, с аккуратно сложенной рядом поленницей сухих дров. Воздух был прохладным, но сухим. Не было той леденящей, пронизывающей сырости, что пропитывала каждую клетку моих покоев.
Это был шок первого уровня. Шок от осознания, что в этом замке существует иной стандарт жизни. Но он был ничто по сравнению с тем, что ждало дальше.
Я прошла через приёмную, мои шаги глухо отдавались по идеальному полу. Бертрана я попросила остаться у входа, дав понять, что дальше я пойду одна. Дверь в личные покои была приоткрыта. Спальня. Огромная кровать под балдахином из тяжёлого тёмно-синего бархата. Массивный резной комод. Всё — в том же безупречном, законсервированном порядке. И ещё одна дверь, узкая, почти скрытая в панели стены. Я толкнула её.
И мир перевернулся.
Ванная комната. Слова были слишком жалкими, чтобы описать это. Это был храм гигиены. В центре, на низком постаменте, стояла гигантская, сияющая тусклым золотом медным блеском ванна на изогнутых, мощных львиных лапах. Она была размером с небольшой пруд. На стене над ней, подобно некоему техно-зверинцу, красовались две драконьи головы из той же полированной латуни, с открытыми пастями. Инстинктивно, движимая невероятным, почти мистическим любопытством, я повернула голову одного из драконов.
Послышалось глухое урчание где-то в стенах, затем шипение, будто проснулся и задышал спящий змей. И из пасти дракона, с легким плеском, хлынула вода. Сначала ржавая, густая, но через две-три секунды — чистая, прозрачная. Я подставила руку. Она была… тёплой. Не горячей, нет. Но приятно, по-человечески тёплой. Магический
Рядом стоял умывальник с широкой мраморной столешницей и таким же драконьим краном. А в углу, за низкой деревянной ширмой, я обнаружила нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Деревянное сиденье с крышкой, под ним — фаянсовая чаша, а выше — медный бачок с цепочкой. Примитивный, но абсолютно рабочий ватерклозет. Система смыва. Канализация.
Я обернулась, прислонившись к прохладному мрамору раковины. На стенах этой комнаты, как и в спальне, вместо факелов были вмурованы те самые матовые стеклянные шары. Но здесь они горели. Тускло, ровно, как энергосберегающие лампы на последнем издыхании, но они излучали мягкий, рассеянный свет. Их было несколько. Этого света хватало, чтобы наполнить помещение уютным, немерцающим сиянием.
Всё здесь было идеально. Чисто. Функционально. Цивилизованно.
И тогда волна накрыла меня. Не сразу. Сначала — ледяной озноб, пробежавший от копчика до затылка. Потом — тошнотворная пустота в желудке. А следом — жгучая, горькая, удушающая обида, смешанная с таким ясным, таким оскорбительным пониманием, что голова закружилась.
Это не было забывчивостью. Не было «ах, мы не подумали». Не было даже жестокостью. Это было что-то хуже. Это было равнодушие, возведённое в абсолют. Это было молчаливое, наглядное заявление. Заявление о моём месте. Вернее, о его полном отсутствии.
Он мог дать мне эти комнаты. Вернее, не эти — смежные, предназначенные для супруги. Они, как я позже увижу, были чуть скромнее, но имели тот же водопровод, те же светильники, ту же канализацию. Он мог. Ресурсы были. Система работала. Но он не стал. Он поселил меня в каморку с тазом для умывания, с ночным горшком, с ледяными сквозняками. Пока сам жил в условиях, если не роскошных, то безусловно человеческих. Нет, даже не так. В условиях хозяина.
Перед глазами поплыли картинки: я, дрожащая от холода, сидящая в ледяной луже в оловянном тазу. Вонь старого сала от того «мыла». Грубое полотенце, натирающее кожу. Вечный, ни на миг не отпускающий холод. И всё это — в двухстах шагах от этого медного чуда, от этой тёплой воды, от этого чистого света.
Я была для него не женой. Не союзником. Даже не обузой. Я была формальностью. Бумажкой в архиве, необходимой галочкой в отчёте короне. Живым существом, которому по минимуму выделили кров и паёк, как сезонному работнику. Меньше, чем работнику — работнику дали бы хоть нормальное мыло. Мне же было достаточно того, что не умерла с голоду и холода. Всё остальное — «излишества», недостойные купленной жены.
Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони, но боли я не чувствовала. Чувствовала только эту тихую, справедливую ярость. Она не металась, не искала выхода в крике. Она кристаллизовалась, холодная и твёрдая, как алмаз, в самой глубине сознания. Это была ярость Елены Соболевой, которую поставили не в кабинет, а в чулан, и сказали «работай отсюда». Ярость профессионала, чей экспертный уровень проигнорировали. Ярость человека, чьё базовое достоинство растоптали.
— Герцогиня? — осторожный, безэмоциональный голос Бертрана прозвучал из двери спальни. Он не вошёл, соблюдая границы.