Герцогиня Эмили
Шрифт:
— Идеально, — выдохнула я, и это была правда.
— Вы прекрасно выглядите, герцогиня, — сказала мадам Лисбет, и в её голосе я услышала не лесть, а удовлетворение художника, увидевшего, как его творение обретает жизнь. — Это… очень необычный фасон. Но на вас он смотрится… правильно.
Я заплатила ей не только оговоренную сумму, но и добавила сверху — за скорость, качество и понимание. Потом заказала ещё два таких же платья (одно — в тёмно-синем, другое — в серо-коричневом) и пару простых, но крепких ночных сорочек из мягкого хлопка.
— Я ценю ваш труд, мадам Лисбет,
Она присела в реверансе, но когда подняла голову, в её глазах светилось не только удовлетворение от щедрой оплаты. Там было уважение. Уважение к клиенту, который знает, чего хочет, ценит мастерство и платит без торга. В её мире это значило очень много.
Проводив её, я осталась в новом платье. Не стала его снимать. Вышла в коридор, ещё пустой и холодный, но уже не казавшийся таким враждебным. Лёгкий шорох шерсти сопровождал каждый шаг. Прошла мимо двух служанок, вытиравших пыль с подсвечников. Они замерли, увидев меня, и их взгляды, скользнув по-новому, странному, но безусловно господскому платью, выразили не просто страх, а нечто вроде любопытства и даже одобрения. Я кивнула им и пошла дальше, к главной лестнице.
Надо найти Бертрана и сказать, чтобы собрал весь персонал.
Генеральная уборка
Когда я вошла в Большой зал, воздух уже был иным. Не просто холодным и сырым, а наэлектризованным. Здесь собрался почти весь замок — не только служанки и слуги, но и солдаты с караула, не занятые на стенах, конюхи, кузнечные подмастерья. Шеренга заинтересованных, настороженных, усталых лиц. Для многих из них я всё ещё была призраком, случайной гостьей. Но после увольнения Гризельды и повышения Марфы с Илзой — я стала и чем-то большим: фактором. Непонятным, но уже не игнорируемым.
Я стояла перед ними в новом зелёном платье, в шали от Марфы, и чувствовала себя не менеджером, спускающим директиву сверху. Я чувствовала себя прорабом, которому предстоит вдохнуть жизнь в застывшую, покрытую вековой пылью стройку. Только стройка эта была из камня, дерева и человеческих душ.
— Его светлость возвращается в ближайшие дни, — начала я. Мой голос, к собственному удивлению, не дрогнул и лёгким эхом покатился под сводами, достигая самого дальнего угла. — И когда он переступит порог, он должен увидеть не крепость, которую покидал. Он должен увидеть дом, который его ждал.
В толпе прошелестел сдержанный, недоуменный шёпот. «Дом» — это слово было для Волькенфельса почти ругательством. Это была цитадель, аванпост, гарнизон — что угодно, но только не дом.
— Я знаю, о чём вы думаете, — продолжила я, шагнув вперёд. — Уборка? Да мы и так метём, скребём, смахиваем пыль. Раз в неделю, по графику, утверждённому госпожой Браун. Но я говорю не о том, чтобы смахнуть пыль сверху. Я говорю о том, чтобы выкорчевать её. Вместе с плесенью в углах, с паутиной в закоулках сознания, с духом запустения, который въелся в эти камни глубже, чем сырость. Я говорю о тотальной, генеральной уборке Волькенфельса!
Я сделала паузу, дав этим словам, этим немыслимым масштабам, проникнуть в сознание. Видела,
— Мы будем чистить всё. От подвалов, где хранится прошлое века, до чердаков, где живут одни голуби да тени. Каждый камень на полу должен засиять так, чтобы в нём отражались ваши шаги. Каждая медная дверная ручка — чтобы слепить глаза. Воздух должен пахнуть не сыростью и старым потом, а чистотой. Чистотой и… уважением. Уважением к месту, где мы живём, и к самим себе.
В зале повисла тишина, но теперь она была не пустой, а наполненной. Люди вглядывались в меня, пытаясь понять, сумасшедшая ли я, или говорю всерьёз.
— И для этого, — голос мой окреп, — у нас теперь есть не просто инструмент. У нас есть оружие.
Я кивнула Лисе, которая, вместе с Катей, стояла у боковой двери. Они внесли не корзину, а целый деревянный ящик, прикрытый грубым холстом.
Поставили его передо мной. Вся тысяча глаз устремилась на него. Я сдернула ткань.
В ящике, уложенные ровными рядами, как драгоценные слитки, лежали бруски мыла. Моего мыла. Не серо-коричневые, вонючие комки щёлока и жира, а ровные, плотные брикеты цвета слоновой кости, с лёгким мраморным узором от трав. И от ящика поплыл запах — не навязчивый, а лёгкий, свежий шлейф лаванды, мяты, чабреца и чего-то чистого, простого, правильного.
— Это новое мыло. Сварено здесь, в замке, нашими руками из наших же отходов. Оно не щиплет кожу. Оно не воняет тухлым салом. Оно работает. И его хватит на всех. На стены, полы, окна, на стирку всего белья в замке, на мытьё всей посуды и… на вас самих.
Я взяла один брусок, подняла его. Он был тёплым и гладким в руке.
— Первое и главное правило новой уборки: чистым инструментом — в чистые руки! Мы не можем драить стены грязными тряпками и немытыми руками. Сегодня, после собрания, каждый получит свой, личный кусочек этого мыла. Чтобы вымыть руки, лицо, шею. Перед тем, как взяться за работу. Мы начинаем с себя. Потому что чистота — это не наказание. Это право. Ваше право.
Тишина в зале взорвалась. Но не криками — вздохом. Глубоким, коллективным вздохом изумления. Они смотрели на ящик, как на сказочное сокровище. Мыло всегда было привилегией, редкостью, чем-то, что выдавалось по крохам и под строгим учётом. А тут — бери. Для себя. Для работы. Для них. Это был не просто жест щедрости. Это была революция в сознании. Их труд, их руки, их тела — имели ценность, достойную этого чистого, пахнущего травами бруска.
Пока люди приходили в себя, я перешла к организации.
— Илза! — позвала я, и прачка, выпрямившись во весь свой невысокий рост, сделала шаг вперёд. — Вы возглавите команды по чистке всех жилых и парадных помещений, коридоров, лестниц. Все ковры, гобелены, шторы — снять, вынести во двор, выбить, а что можно — выстирать. Да, мылом, — подтвердила я, увидев её округлившиеся глаза. — Раствором. Будем учиться.
— Марфа! Вы отвечаете за кухонный блок, все продовольственные и хозяйственные кладовые, прачечные. Всё, что связано с водой, паром и жизнеобеспечением — ваше.