Герцогиня Эмили
Шрифт:
Он взял бумагу. Не взглянул. Сначала дотошно вытер перо, положил его на подставку. Потом медленно, как будто разглядывая ядовитую змею, начал читать. Тишина стояла такая, что я услышала, как скрипит пергамент в его пальцах.
— Журавль, — произнёс он наконец. Это было не слово, а диагноз.
— Да. Элементарная механика. Смотрите, здесь расчёты… — я потянулась, чтобы ткнуть пальцем в столбец, но он слегка отодвинул лист.
— Прямослойный дуб, — сказал он. — Без сучков. Найти нужно. У нас тут не южные плантации.
Меня будто обдали водой. Я не подумала
— В отчётах… у Старой мельницы… ветровал… — я запиналась, чувствуя, как жар позора заливает шею.
— Ветровал гниёт изнутри, — он отрезал, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме вежливости. Учительская, усталая снисходительность. — Нужно свежесрубленное, но выдержанное. Искать.
Мир вокруг на секунду поплыл. Я села на стул, которого никто не предлагал.
— Искать, — тупо повторила я. Потом встряхнулась. — Хорошо. Ищем. А пока — временное решение, балка из того, что есть, но с усилением…
Мы говорили ещё полчаса. Он выискивал дыры в моей логике, как стоматолог — кариес. А я, стиснув зубы, латала их на ходу. Это был не диалог. Это была оборона. К концу у меня пересохло горло, а в висках стучало. Но когда он, наконец, кивнул и произнёс: «Поговорю с плотником», — это прозвучало как высшая награда. Потом он добавил, глядя мимо меня: «Его светлость получает сводки. Он будет в курсе».
И от этой фразы весь мой мелкий триумф рассыпался в прах. За мной наблюдали. Каждый мой промах, каждое «ветровал гниёт изнутри» ляжет на стол к нему. К этому ледяному идолу в башне. Мне вдруг дико захотелось всё скомкать и выбросить в окно.
Обед стал продолжением этого кошмара. Похлёбка была чуть теплее комнатной температуры. Я дотронулась до миски — и всё поняла. Это был не вызов. Это была констатация.«Ты здесь никто. Ты даже не заслужила горячую еду» .
Гризельды я не видела, но чувствовала её взгляд на своей спине, тяжёлый и липкий, как дёготь. Я съела всё. До последней капли. Потом громко, на всю пустую залу, сказала:
— Марфа, бульон прекрасен. Даже холодным. Ваше умение — выше любых обстоятельств.
Это была не благодарность. Это был выстрел в темноту. Я вышла, не оборачиваясь, но спиной чувствовала тишину, что повисла следом. Тишину не уважения, а ошеломления.
После обеда я пошла на кухню с кусочком мыла, как с белым флагом. Марфа мыла чан, её спина была сгорблена, как у старой лошади.
— Это вам, — я положила брусок на стол. — За лаванду.
Она обернулась, и в её глазах я увидела не радость, а панический испуг. Она схватила мыло, судорожно спрятала его в карман фартука.
— Спасибо, герцогиня, спасибо, — зашептала она, оглядываясь. — Только ради Бога…
И тут пришла она. Не вошла — материализовалась. Гризельда.
— Марфа, — голос у неё был бархатный, как лезвие в ножнах. — Опять господские припасы в оборот пускаем? Лаванда в описи для лекаря числится.
Я повернулась к ней медленно. Внутри всё сжалось в один холодный, острый комок.
— Лаванда была подарком, госпожа Браун, — сказала я. Голос прозвучал
Она не ожидала такого тона. Её глаза, чёрные и блестящие, как у жука, сузились.
— Мои описи учитывают то, что можно учесть, герцогиня. А чувства… они имеют свойство испаряться. Как и некоторые гости.
Это был уже не укол. Это был удар ниже пояса. Воздух на кухне стал густым и едким. Я сделала шаг вперёд. Не для устрашения. Просто потому, что отступать было некуда.
— Тогда учтите это, — я выдохнула слова, словно выстреливая их. — С сегодняшнего дня я начинаю свою опись. С нуля. И мы посмотрим, чьи цифры окажутся точнее.
Мы стояли, измеряя друг друга взглядом. В её взгляде не было ненависти. Было холодное, профессиональное изучение соперника. Она кивнула, без тени поклона.
— Как прикажете.
Глава 13 Пороховая бочка
Глава 13 Пороховая бочка
К вечеру я искала плотника. Нашла же я драму.
На голом пятачке у кухонной стены, под беспощадным солнцем, стояла Гризельда. А перед ней — та самая девочка, Катя. Всё было как в плохом кино: разбитый кувшин, лужа молока, алая полоса на щеке ребёнка. Гризельда не кричала. Она шипела. Тихо, свистяще, как змея.
— Дрянь неуклюжая! — голос Гризельды звенел, как натянутая струна. — Полуденный удой для сыроварни! Чем отработаешь? Из жалования вычту! До зимы будешь даром горбатиться! Дрянь…
Я замерла в арке. Не из страха. Меня парализовала знакомая, тошнотворная сцена. Сплетня в открытом пространстве. Публичная казнь для поддержания рейтинга. Только вместо офисного кулера — замковый двор.
И я поняла, что сейчас сделаю. Не потому что я смелая. А потому что иначе я себя задушу этой своей трусливой яростью позже.
— Полуденный удой, говорите? — мой голос разрезал тишину, как стекло.
Все обернулись. Гризельда — с торжеством охотника, попавшего в ловушку дичь. Катя — с немой животной мольбой.
Я подошла, стараясь не смотреть на ребёнка. Смотрела на осколки.
— Большой кувшин. Скользкий. Кто выдал его для переноски одной несовершеннолетней девочке? — сорвалось у меня из уст.
Гризельда парировала без запинки:
— Она должна справляться! Все справляются!
— «Все» — это не инструкция по охране труда! — взорвалась я, и моя деловая маска дала трещину. — Это причина хронических потерь! Вы что, думаете, что, вычитав из её жалования, вы восстановите убыток? Вы создадите нового врага! Голодного, озлобленного и абсолютно ничего не теряющего!
Я повернулась к Кате. Глаза у неё были огромные, полные слёз.
— Ты виновата. Ты разбила. Будешь отрабатывать. Но не деньгами, которые тебе не принадлежат. Рабочими часами. После основных обязанностей — помогать мне. А вы, — я снова нанесла удар по Гризельде, — к концу недели составите для всех слуг памятку по переноске грузов. Чтобы это не повторилось. Или я спрошу с вас, как с руководителя, допустившего потери.