Февраль

Сахарова Ирина

– Я знал, что она изменяла мне с каким-то французом, но я понятия не имел, как его зва… Постойте-ка! Бланшар? Знакомая фамилия! Он, случайно, не муж той очаровательной глазастой француженки, мадам Жозефины?

О-о, это про меня! Как мило! Я тронута, что вы оценили мои глаза, мсье Гринберг!

Правда потом тот же мсье Гринберг, не меняя тона, сказал:

– Так это же очевидно! Она их всех убила! И мужа своего, и Офелию. Чтоб неповадно было изменять! И, знаете что? Правильно сделала!

Ах, теперь я всё поняла. Или почти всё? Неясно, откуда Гринберг узнал мою настоящую

фамилию – Арсений, что ли, ему рассказал? Или Ватрушкин? Но это мелочи: зато я поняла, кого имел в виду Гринберг, когда сказал, что убитые девушки, вероятно, заслуживали своей участи! Офелия де Вино, его невеста, не сохранившая себя до свадьбы – это как минимум. От себя добавлю, что и покойная Иветта тоже заслуживала. И пусть её убил не Февраль, но это будет наш с вами маленький секрет, ведь в полицейских отчётах она числилась как одна из жертв.

– Долго вы будете отпираться? – Поинтересовался недовольный Витген. А Эрнест только теперь обернулся на дверь, и встретился с моим взглядом. Он нахмурился, видимо, намекая на то, что мне здесь делать нечего, но прогонять меня, однако, не стал.

– Да не убивал я никого, чёрт возьми!

– Простите, я правильно понял – пока ваша невеста изменяла вам с Бланшаром, вы решили не оставаться в долгу и отомстили ей с Селиной Фишер? – Уточнил Жан Робер, делая какие-то пометки в своих бумагах.

– Никому я не мстил! – Бедный Гринберг аж позеленел, и приподнялся со своего места, будто всерьёз надумал идти на Робера в рукопашную. Посмотрела бы я на это! Думаю, Жану с его габаритами достаточно было только дунуть, и от худосочного Гринберга и места мокрого не осталось бы! Ха. – Я любил её! По-настоящему любил! Что вы, чёрт возьми, в этом понимаете?!

Тут за дело взялся де Бриньон. Дескать, уж он-то понимает, как никто другой!

– Расскажите, как всё было, Гринберг, и мы вас отпустим, – устало произнёс он, покосившись на недовольного Витгена.

– Отпустим?! У нас улики против него, чёрт возьми! В своём ли вы уме, Эрнест?!

– Он не убивал ни свою невесту, ни Габриэллу Вермаллен, ни уж точно Витторию Фальконе, – сказал де Бриньон уверенно. И добавил, чтобы Гринберг не обольщался: – На счёт Селины Фишер не уверен, поэтому хочу послушать вашу версию того, что же произошло в тот день.

Гринберг был в ярости, что его, богатого наследника известной семьи, посмели подозревать в убийстве, но выгоды своего положения быстро оценил. Де Бриньона он, судя по всему, уважал, и раз тот пообещал ему свободу в обмен на откровения – Гринберг готов был стать послушным.

И он рассказал, почему отсутствовал на обеде.

– Я не из мести встречался с Селиной, как вы предположили, – сказал он Роберу, – к тому моменту, как мы познакомились, Офелия была уже мертва. Впервые мы встретились два месяца назад, в Люцерне. Селина гостила там у подруги, а я ездил туда по настоянию отца, обучаться живописи. Это моё хобби. Я, видите ли, тоже рисую, да…

Вот тебе и глупая песенка горничной! Не Тео имела в виду Селина, и не Габриеля! Это с самого начала был Гринберг, она пела о нём! Пока я рассуждала, он продолжал свой рассказ:

– Я влюбился в неё с

первого взгляда, так иногда бывает. Я не побоялся подойти и познакомиться, хотя обычно с девушками у меня как-то не клеилось…

Отрежь к чертям свои пейсы, сделай нормальную причёску и всё у тебя получится! – хотела сказать ему я. Хороший же парень, право слово, ведь красивый же! А глаза какие чёрные – да это целых два океана, а не глаза! И губы очень чувственные, и кожа смуглая – ему бы в белое наряжаться, чтобы контраст был! Мальчик мой, будь я твоей матерью, я бы за неделю превратила бы тебя в заправского обольстителя! Но для начала откормила бы, а то больно худ.

– Она сказала, что работает горничной при отеле «Коффин», её туда дядюшка устроил, а она боялась не оправдать его надежд. Она ведь совсем недавно работала, понимаете? Около года, да и то, большую часть, когда сезон уже закончился, и постояльцев было мало. А сейчас самый разгар! Она так боялась всего, бедняжка! Особенно, как она выражалась, «этих заносчивых аристократов»! А они здесь везде! То есть, мы. Это же отель класса люкс! Я пообещал ей помочь. Например, приехать в отель под видом обычного туриста, и нахваливать её хозяевам каждый день! Это был предлог, понимаете? Только предлог, чтобы ещё раз её увидеть, чтобы снова с ней встретиться… Грубовато, может? Или, очевидно? Она-то, я думаю, сразу поняла, зачем я всё это затеял! Но, поймите же вы, мне восемнадцать лет! Я понятия не имею, что с ними делать, с этими женщинами, и как за ними ухаживать!

После этих искренних слов, никто уже и не думал скрывать своих умилённых улыбок. Даже Витген, вроде бы ещё недовольный тем, что убийце в очередной раз удалось улизнуть, и тот улыбался в усы. А уж мы-то с Томасом и вовсе растрогались до глубины души, глядя на этого милого мальчика.

– Вырваться в Швейцарию во второй раз мне удалось не сразу, – продолжал Гринберг, опустив взгляд, чтобы не видеть этих улыбок, которые его наверняка смущали, – и я боялся, что она даже не вспомнит меня! Потом мы увиделись… она шла мимо, по коридору, несла ворох простыней… Подняла взгляд… и сразу их выронила. Прямо на пол! За что, конечно, получила нагоняй от Грандека, который отирался поблизости. Я хотел как лучше, а получилось вон что, её ещё и наказали из-за меня! Боже, почему я такой неудачник? Потом я перехватил её на балконе, когда она возвращалась из прачечной, и сказал, что не могу без неё жить.

А-а, ну да, этот проходной балкон – такое романтичное место! Побуждает на признания в любви, это я тоже по себе знаю. Точнее, по Габриелю, который впервые поцеловал меня именно там. Я невольно улыбнулась.

– Она ответила взаимностью, – сказал Гринберг, качая головой, а в голосе его появилась искренняя печаль. – Я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете! Я… мы встречались потом… часто встречались. Я искал любой повод, чтобы пересечься с ней, пусть на секунду, пусть даже в коридоре… Я настоял, чтобы меня переселили с четвёртого этажа на третий, за которым Селина была закреплена. Чтобы видеть её, когда она приходила убирать комнаты. Понимаете, я любил её! Я ценил каждое мгновение с ней!