Февраль

Сахарова Ирина

О, да. Это не ради меня он остался. Ради себя самого. Чтобы Февраль не унизил его очередной своей выходкой, убив последнюю брюнетку в отеле.

Успокоив себя этой мыслью, я со спокойной душой принялась ненавидеть Эрнеста дальше. А он, тем временем устало прижавшись к спинке моей кровати, закрыл глаза и сделал вид, что спит.

Я, подумав немного, решила последовать его примеру. Но не сразу. Не хочется признаваться, но не сразу. Для начала я посмотрела ещё немного на его лицо, пользуясь тем, что он об этом никогда не узнает.

А что, не имела права?! В конце концов, я любила этого человека когда-то! Неужели нельзя бросить в его сторону парочку ни к чему не

обязывающих взглядов? У него были светлые жёсткие кудри, которые он коротко стриг, и непослушная чёлка, то и дело падающая на высокий, открытый лоб. Говорят, такой лоб – черта людей исключительно высокоинтеллектуальных. Не помню, где я это вычитала, у того же Фрейда, вероятно. Что ж, Эрнест де Бриньон был человеком исключительного ума, это факт.

А ещё у него были красивые широкие скулы, которые я так любила целовать раньше. Тёмные брови, тёмные ресницы, такие длинные, они почти касались щёк, сейчас, когда глаза были закрыты. Да и сами глаза у него, вообще-то, были очень красивые – исключительной, редкой красоты! Что ещё рассказать вам о его внешности? Пожалуй, ничего. Прямой нос, пепельно-русые усы, жёсткие складки у тонких губ, и квадратный подбородок, почти как у немцев, которых так любит моя Франсуаза.

Он был красив. Он был… очень красив.

Ну, а вы сомневались? Жозефина Лавиолетт знала, кому отдавала свою девственность!

С невесёлой усмешкой я отвернулась, и, обняв одну из подушек, закрыла глаза и попыталась забыться. Мне следовало бы хорошо выспаться, чтобы завтра с утра, набравшись сил, найти способ спасти Габриеля.

XVI

Я бы сказала вам, что поутру почувствовала себя значительно лучше, если бы не проснулась рядом с Эрнестом на рассвете. Прошли те времена, когда я была счастлива просыпаться в его объятиях! Ныне это вызвало у меня сначала приступ паники, а потом неумолимого отчаяния. Я застонала в голос, скидывая с себя его руку, которой он обнимал меня во сне, а он беспокойно пошевелился, а затем открыл глаза, с недоумением оглядываясь по сторонам.

Он проспал всю ночь на этом чёртовом пуфике, прислонившись к спинке моей кровати, и обнимая… меня. Какая мерзость, боже мой! И, видимо, это он накрыл меня мягким одеялом, когда стало холодно поутру. Я, помнится, засыпала, укрывшись одной лишь только простынёй – у меня была температура, и я изнывала от жары. И сейчас, от этой его заботы мне сделалось по-настоящему тошно. Он, что, никогда не оставит меня в покое, да?

Так и будет меня мучить?

Я как раз собиралась начать это утро с какой-нибудь презрительной и обидной фразы, но мне помешал комиссар Витген, после короткого стука заглянувший в мой номер. Он искал Эрнеста, и хотела бы я знать, какой умник надоумил его искать здесь! Господи, моя репутация безнадёжно испорчена. Собственно, она и до этого не была кристально чистой…

Но мне сделалось так обидно в тот момент, когда Витген увидел нас, что я едва не расплакалась!

– Комиссар, вы мне срочно нужны, – произнёс он, как ни в чём не бывало. Будто его совсем и не тронуло то, что де Бриньон ночевал в моей спальне! С каких пор этот швейцарский сукин сын стал таким тактичным?! – Это важно. – Добавил Витген, заметив, что Эрнест не особенно торопится.

– Надеюсь, никого больше не убили за эту ночь? – Устало спросил де Бриньон, поднимаясь.

А я надеялась на обратное, представьте себе! Нехорошо, конечно, так говорить, но ещё одно убийство сняло бы подозрения с Габриеля, всю ночь проведшего под стражей взаперти. Но Витген меня не обрадовал.

– Нет,

миловал господь, ничего такого, – пробормотал он, и вышел в коридор, кивнув мне то ли в знак приветствия, то ли ещё бог весть зачем. Я села на кровати, наблюдая за тем, как Эрнест надевает мундир. Перехватив мой взгляд, он сказал:

– Я ненадолго.

А я-то, можно подумать, боялась, что он уйдёт! Я нахмурилась, дабы развеять его малейшие сомнения, а сама в глубине души обрадовалась тому, что тело моё вновь меня слушается. Как только Эрнест вышел, я подскочила со своей кровати, лёгкая, как пушинка, и беззвучно подошла к двери, и прижалась к ней, обратившись в слух.

– Одна из горничных, Эллен Рейхарт, нашла вторую запонку сегодня во время утренней уборки номеров, – услышала я приглушённый голос Витгена с той стороны. – Это Гринберг.

XVII

После такого заявленьица я, как вы сами понимаете, усидеть на месте не смогла. Сразу стало ясно, что Эрнест в ближайшее время не вернётся – он так и ушёл с Витгеном, спеша перехватить юного еврейчика до того, как тот спустится к завтраку. Арестовывать парня на глазах у всего отеля не хотелось ни нашей полиции, ни бернской. Шустер им потом за такое голову скрутит, и плевать он хотел на маньяка!

Я бросилась к шкафу, в надежде поскорее отыскать что-нибудь из одежды, но всё равно потратила драгоценные минуты на то, чтобы натянуть длинную чёрную юбку поверх сорочки и атласную серую рубашку с рюшами. Глядя на себя в зеркало, я застёгивала дрожащими пальцами стройный ряд мелких пуговиц и приходила в тихий ужас от этих отвратительных кругов под глазами. Ну, спала же целую ночь! Ну откуда?! Ах, да, моя болезнь… Хартброук с Франсуазой оказались правы, я чувствовала лёгкую боль в горле, и голова снова была какая-то тяжёлая, будто каменная. Но не до этого теперь! В кои-то веки мне было плевать, как я выгляжу – ну, или почти плевать?! Я, можно сказать, на бегу успела-таки пройтись пуховичком по бледным щекам, и, подцепив кончиком пальца алую помаду, размазать её по губам… И выбежала из своей комнаты, на ходу отмечая сразу две вещи: во-первых, Эрнест второпях забыл свою кобуру у меня на столе, а во-вторых, я, кажется, здорово переоценила своё состояние. Не успела я дойти до лестницы, как у меня закружилась голова, и я едва не свалилась прямо там, на ступенях! Боже, ну что за невезение?!

Я остановилась, перевела дух, и продолжила путь наверх уже спокойнее, стараясь не бежать, чтобы не сбивалось дыхание. Десяток ступеней, поворот направо, и ещё пара десятков шагов по сумеречному коридору. На этом этаже, похоже, электричество так и не починили.

На моё счастье, конвоя в коридоре не было – все собрались внутри, ребятам интересно было послушать, что же скажет взятый с поличным убийца. Так что никто не встал у меня на пути, когда я толкнула дверь и вошла. Более того, никто и не заметил поначалу моего присутствия.

Успела я к самому интересному.

– Да, я признаю, что эта запонка принадлежит мне, – говорил мсье Гринберг, нервно заламывая руки. – Я понятия не имел, что потерял её именно там, какая ирония! Если бы знал, то, можете не сомневаться, вторую немедля выбросил бы в озеро! И вы никогда не доказали бы моей причастности к этому убийству!

Я как можно тише закрыла за собой дверь, чтобы шум не привлёк к себе внимание полицейских, которых в кабинете собралась целая маленькая армия! Так же здесь был доктор Хартброук, и Томас Хэдин, вот уж неизвестно зачем! Томас, кстати, был единственным, кто заметил, что я вошла, но виду не подал, не стал выдавать меня.