Февраль
Шрифт:
Я подумала, что де Бриньону вовсе не обязательно смотреть на меня так, будто он подписывается под каждым словом этого мальчика, но уже в мой адрес. Эти его дурацкие намёки меня не трогали, увы. А вот Гринберга послушать было интересно:
– У меня здесь знакомые остановились, в номере на втором этаже. Они могли заподозрить о моих чувствах к Селине, и рассказать об этом моему отцу, а уж тот наверняка не пришёл бы в восторг, узнав, что его единственный наследник собрался жениться на горничной! Поэтому мне пришлось изображать пылкую страсть к Габриелле Вермаллен, что я проделывал с большим успехом
Какой умница! Восемнадцать лет парню, а уже понимает! А де Бриньону и в тридцать два было наплевать, заходил в мою спальню как к себе домой, и не думал скрывать, что проводил там ночь! Поучился бы у Гринберга, в самом деле! Вот именно так нужно относиться к девушке, которую ты действительно любишь!
– В день, когда её убили, я сделал ей предложение, – окончательно расстроил всех собравшихся наш Ромео. Жан Робер слушал его едва ли не с раскрытым ртом, видимо, любил романтические истории, и завздыхал с тоской, когда Гринберг сказал эти самые слова.
– Теперь всё понятно, – сказал Томас, переглянувшись с де Бриньоном. Эрнест кивнул ему, но жестом попросил Гринберга закончить, всё-таки, свою историю.
– Я хотел увезти её отсюда. С собой, в Тулузу. Я сам оттуда родом, это на юге Франции.
Что, серьёзно? Бо-оже, это мальчик был до невозможного мил! И так непринуждённо объяснял четверым коренным французам, где находится Тулуза! Все заулыбались в очередной раз, из-за этой его непосредственности, а я вдруг задумалась.
Что-то не понравилось мне в его словах, но что?
Представители его нации у нас во Франции не такая уж редкость, как и в любой другой стране, так издавна повелось. С этим понятно, но… Тулуза, Тулуза… чёрт возьми! Как раз там выращивают эти злополучные фиалки, на юге Франции, в Тулузе и Парме!
Фиалки.
О, нет.
– Она боялась, что её дядя будет против, как и мои родители, – продолжал тем временем Гринберг. – И мы решили обвенчаться тайно. Сбежать, понимаете?
– Вот куда она так торопилась, – сказал мне Томас, потому что меня, помнится, этот вопрос очень волновал. Все сразу подняли головы, чтобы понять, к кому это он обращается, а Витген хмуро сказал:
– Мадам Лавиолетт, а вы здесь что делаете? Вам нельзя здесь находиться!
– Она торопилась домой, собрать чемоданчик, и сбежать вместе со мной, – продолжил Гринберг, ничуть не задетый моим неожиданным присутствием. – Я должен был ждать её у дороги, в условленном месте. Но не дождался. Я подумал, что она передумала, и в расстроенных чувствах вернулся назад, в номер, чувствуя себя раздавленным. Позже выяснилось, что до дома она так и не дошла, её убили по дороге. Но от этого мне, разумеется, не стало легче.
– Мадам Лавиолетт! – Это уже Хартброук, изо всех сил пытающийся выглядеть грозным. – Я прописал вам постельный режим! Вы меня совершенно не слушаетесь, несносная вы девчонка! Немедленно вернитесь к себе! Я провожу вас.
Я не сдержала короткого смешка: меня позабавило, как сердито пучил глаза этот смешной старичок, а ещё меня позабавило, что он назвал меня «несносной девчонкой»! Не каждый
Он взял меня под руку и едва ли не силой вывел в коридор, под одобрительным взглядом комиссара Витгена, который тоже считал, что мне нечего делать на официальном допросе. За нами следом вышел Томас Хэдин, решивший, что ничего интересного он больше не услышит. Эрнест остался вместе с остальными, к моей величайшей радости.
Как только мы очутились в коридоре, Хартброук принялся меня отчитывать:
– Мадам Жозефина, ну что это такое?! Вы как маленькая, право слово! Неужели не понимаете, что рискуете простудиться и подхватить пневмонию! Вы что, не чуете, какой здесь сквозняк?! Вам в вашем состоянии нужно лежать в покое, в тёплой постели, и приходить в себя!
И так далее в том же духе. Я нарочно замедлила ход, надеясь, что Томас Хэдин нас догонит. Так и вышло.
– Есть какие-то новости? – Спросила его я, игнорируя пламенные возгласы доктора. Который, похоже, обиделся на меня за это, ну да ладно.
– Многие вчера были обеспокоены вашим отсутствием и арестом Габриеля, – ответил Томас. – Предложения высказывались самые нелепые, но большинство не верит ни в вашу вину, ни в его. А мсье Лассард уехал этим утром.
– Уехал? – Настороженно переспросила я. Томас кивнул.
– Он сказал, что не желает больше находиться в отеле, где средь бела дня убивают достопочтенных гостей. Поклялся нажаловаться на Шустера властям, чем едва не довёл Грандека до сердечного приступа.
– Да, а мне этого Грандека потом пришлось до четырёх утра отпаивать валериановыми каплями! – Проворчал доктор Хартброук.
– Вам не кажется это подозрительным? – Спросила я Томаса. Он снова кивнул.
– С другой стороны, я бы не удивлялся тому, что постояльцы потихоньку начинают разъезжаться. Мы и сами подумываем вернуться в Лозанну. Но Лассард… вы в курсе, что у него большие финансовые затруднения? Он соблазнил жену своего начальника, а тот в отместку разорил его подчистую, и едва не пристрелил. К чему я это говорю: номер в «Коффине» был оплачен аж до сентября месяца, и он мог бы спокойно жить здесь, без лишних затрат. Ему не с руки сейчас оплачивать съёмную квартиру или другую гостиницу, а предоплату за проживание в «Коффине» ему, разумеется, не вернули.
– В результате, он потерял и деньги и жильё? – Я покачала головой. – Тогда его отъезд выглядит ещё более подозрительным!
Ровно как и то, что в ночь убийства Габриэллы я видела его в северном крыле. А ещё у него были мокрые волосы, за ужином, сразу после убийства мадам Фальконе. И про озеро говорил тоже он.
– Я вот и думаю, – в третий раз кивнул мне Томас, – а что, если на самом деле Лассард никуда не уехал?
И снова как-то зловеще прозвучал его вопрос. Я-то, например, как раз об этом не думала, мне казалось очевидным, что убийца стремился быть как можно дальше от места преступления! Тем более, после ареста Габриеля, когда на него скинут всю вину, Лассарду больше не было нужды оставаться в «Коффине». На его месте я залегла бы на дно, дождалась бы казни потенциального Поля Февраля, а потом спокойно продолжила бы убивать дальше, раз уж так неймётся. Только, подальше от Франции и Швейцарии. На всякий случай.