Февраль
Шрифт:
Я продолжала с ненавистью смотреть на де Бриньона, и когда он понял, что его слова меня не впечатлили, он пришёл в отчаяние. Нервно проведя рукой по волосам, он опустил глаза, не в силах больше терпеть моего горящего ненавистью взгляда, и сказал:
– Прости меня.
Нет, в самом деле, он просто чудо!
Вот это вот милейшее: «Прости меня!» в знак раскаяния за восемь лет настоящего ада без него, в знак раскаяния за две моих неудавшихся попытки самоубийства, в знак безграничного сожаления из-за того, что он разбил моё сердце и сломал мою жизнь!
Всего лишь «прости меня»? Да никогда, чёрт возьми!!!
– Ты думаешь, я хоть на секунду был счастлив? – Продолжил
О-о, да, и в постели называл её моим именем. Классика.
Господи, лучше бы ты молчал, Эрнест, право слово! Лучше бы ты молчал, чем пытался оправдаться теперь, строя из себя благородного рыцаря, и глубоко несчастного человека! Я не желала слушать этих оправданий. Я вообще не желала его слушать.
– Собственно, если бы у нас с Аделиной было всё так гладко, ты думаешь, я стал бы разводиться с ней на втором году совместной жизни?
Я, похоже, была увлечена его признаниями гораздо больше, чем хотела показать. Потому что я заинтересованно спросила:
– А вы в разводе? Я этого не знала.
– Мы развелись ещё в девятьсот шестом, когда нашей дочери было полгода. Это я настоял на том, чтобы брак аннулировали. Не мог больше всё это терпеть. К тому же, со смертью моей сестры эта сделка перестала иметь всяческий смысл.
– Мсье Монблан, наверное, был сказочно недоволен? – Предположила я, невольно усмехнувшись. Монблан славился на весь Лион своим крутым нравом. То, что у Эрнеста хватило смелости пойти против такого человека, определённо, делало ему честь. Хоть что-то делало ему честь!
– Он был в ярости, – с невесёлой улыбкой кивнул де Бриньон. – Но мне было наплевать. Я хотел избавиться от этих невыносимых оков, которые повесила на меня Аделина, и я сделал это. Тогда её знаменитый отец пообещал, что я горько пожалею об этом решении. И через своих влиятельных пациентов принялся с большим успехом портить мне жизнь. Мне отказывали в должностях во всех приличных организациях Франции. Я хотел стать адвокатом, как ты, наверное, помнишь, но среди адвокатов у Монблана было аж шестеро благодарных пациентов, оказавшихся способными поставить на моей карьере жирный крест.
– А среди полицейских у него пациентов, стало быть, не было? – Почти с улыбкой спросила я. И чего это я улыбаюсь, интересно? Радуюсь его достижениям, радуюсь, что ему удалось переиграть противного Монблана? Какой позор.
Эрнест тоже улыбнулся и покачал головой.
– Не было. Но тут свою роль сыграл другой немаловажный фактор: мой отец терпеть не мог полицию и считал эту службу постыдной и грязной, как, собственно, и большинство людей нашего круга. И его при этом совершено не волновало, что мы разоримся лет через пять, если будем бездумно тратить накопленные деньги и ничего при этом не зарабатывать. Репутация для него оказалась важнее, поэтому в день моего поступления на службу он заявил, что у него больше нет сына, и отказал мне от дома. Таким образом, я вынужден был перебраться из Лиона в Париж. И вот, теперь я здесь.
Занятная история. А мы-то с Тео всё гадали, как это де Бриньона из благородного графа угораздило переквалифицироваться в полицейского! Вот оно, выходит, как. Всему виной его развод! До чего любопытно.
Я поймала себя на мысли, что и впрямь слушаю с интересом. Так, словно это была беседа двух старых друзей, которым, после долгих лет разлуки, безусловно, было что обсудить за чашечкой горячего чая. Так, а где наш чай?
– Они не запретили тебе видеться с дочерью? – Спросила я озадаченно, и удивилась
– Запретили, разумеется, – усмехнулся Эрнест. – Но быстро переменили своё мнение. Во-первых, Аделине в неполные двадцать лет маленький ребёнок был совершенно не нужен, её интересовали исключительно светские развлечения и ничего больше.
Ну и дура! Бестолковая легкомысленная дура! Господи, ну почему настоящее счастье всегда достаётся тем, кто его совершенно не ценит?! Ребёнок – это же самая большая драгоценность, какой только может обладать женщина! Какие могут быть развлечения, господи?! О-о, если до этих пор я тихо презирала жену Эрнеста де Бриньона, то после этих слов и вовсе возненавидела лютой ненавистью.
– Во-вторых, – продолжил он, – я за пару лет в полиции тоже добился некоторых высот, и обзавёлся нужными знакомствами, так что без труда сумел забрать Луизу себе, лишив свою бывшую жену прав материнства.
Ого! Я удивлённо подняла брови. Надо же, как резко! Впрочем, как раз в духе такого жестокого человека, как он. Заметив моё удивление, Эрнест виновато улыбнулся, и сказал:
– Она была ужасной матерью, честное слово.
Мне пришлось улыбнуться ему в ответ.
– Но как же у тебя получается её воспитывать? – Спросила я. – Тебя ведь наверняка часто не бывает дома по долгу службы? Как тебе удаётся совмещать должность комиссара с ролью заботливого отца?
– Это непросто, – признался де Бриньон. – Без старой Жюли я вообще не знаю, что делал бы!
– Господи, она ещё жива?! – Я невольно рассмеялась, прижав к груди свободную руку.
– О, да. Помилуй, Жозефина, я всегда говорил, что эта старуха переживёт всех нас, а вы всё хоронили её раньше времени! – Он тоже засмеялся вместе со мной, продолжая ласково гладить мою ладонь, а я, как будто бы, не обращала на это внимания.
Я вспоминала наше детство, как мы вместе ходили на пикник к тому самому обрыву, с которого потом прыгнула Луиза. Нас было пятеро: старуха Жюли, её подопечная Луиза де Бриньон, Иветта, Эрнест и я. Мы брали с собой стёганое лоскутное одеяло и еду: Луиза приносила бутерброды с наивкуснейшим лионским сыром, Иветта втайне от родителей таскала с кухни пирожки с черникой, а я, как самая бедная, брала с собой яблоки, сорванные в заброшенном саду по соседству с нашим домом. Жили мы с отцом довольно скромно, и мне особо нечего было принести, но тогда эти яблоки казались самыми вкусными в мире. Мы были детьми, веселились и дурачились как могли, не думая о том, что совсем скоро детство наше закончится. Мы наслаждались теми быстротечными мгновениями, и не знали горя.
Я помню старую Жюли. Именно она, самая первая, сказала мне о том, что, похоже, её бывший воспитанник, граф Эрнест, до безумия в меня влюблён. Я расхохоталась тогда в ответ на это её предположение, и сказала, что в таком случае он либо глуп, либо слеп: ведь рядом всё это время была красавица Иветта! Я говорила уже, что она была удивительно красива? Гораздо красивее меня, факт.
Но у Эрнеста на этот счёт было своё мнение. Он всегда садился рядом со мной, во время наших посиделок, и украдкой брал за руку, вот как сейчас! И улыбался задумчиво, думая всё время о чём-то своём. Старая нянька Жюли смотрела на нас порой и либо вздыхала мечтательно, вспоминая себя в наши годы, либо укоризненно качала головой. Она-то знала жизнь лучше меня, и прекрасно понимала, что дочка простого сельского адвоката не самая лучшая пара благородному графу. Но ничего не говорила, не разрушала моих иллюзий.