Февраль
Шрифт:
Какого чёрта он-то здесь забыл?! Почему он всегда всюду суёт свой нос?! Вот что не давало мне покоя. Доктор ещё ладно, в конце концов, он помогал полиции осматривать тела убитых, но Томас… лицо частное, постороннее! Что за чудеса?
– Будете делать чистосердечное признание? – С надеждой спросил комиссар Витген. Ну, это напрасно, сразу вам скажу! Не все так отчаянно стремились за решётку, как мы с Габриелем, а по Гринбергу было видно – признаваться не станет.
– Да пошли вы к чёрту! – Взвизгнул он.
– Может, хотя бы скажете, за что вы убили всех
Ох, господи… и эти люди живут среди нас! Ходят, улыбаются, шутят за завтраком, а сами, на досуге, душат ни в чём не повинных девушек, со святым убеждением, что те заслужили подобной участи! Я взялась за свою шею, то ли от того, что горло не на шутку разболелось, то ли от того, что представила, как он и меня душит вот этими своими тоненькими длинными пальчиками…
– Ничего я вам не скажу! – Выплюнул Гринберг с ненавистью. И откуда только взялось-то её столько в этом щуплом юном тельце? – Вы никогда ничего не докажете!
– Ваша личная вещь на месте преступления – это, по-вашему, не доказательство? – Полюбопытствовал Витген. А я чуть было не сказала ему: ну да, премилая вещичка, забытая рядом с моей шляпкой! Руководствуясь этой логикой, меня ещё позавчера должны были казнить за убийство Селины. Никакое это не доказательство, чёрт возьми!
О, боже, они, что, отпустят его?!
– Я не убивал Селину Фишер, – уже спокойнее сказал Гринберг, переводя дух. Потом посмотрел на Эрнеста, видимо, как на самого адекватного в этой честной компании, и добавил: – И Габриэллу Вермаллен я тем более не убивал!
А Соколицу? – хотела, было, спросить я. А потом посмотрела на Гринберга ещё раз и обозвала себя идиоткой. Мне захотелось привлечь к себе всеобщее внимание, и, взмахнув руками, спросить – вы не видите?! Неужели вы не видите?!
Гринберг невысок ростом, да он ниже чем я! И настолько щуплый, что я искренне сомневаюсь, что он и Селину смог бы задушить, не то, что высокую и пышную Фальконе! Ну, предположим, если Фальконе встала бы перед ним на колени, то тогда он достал бы до её шеи, но вряд ли обхватил её своими тоненькими ручками.
– Послушайте, Гринберг, отпираться бесполезно! Мы вычислили вас, и вам лучше всего будет сознаться в ваших преступлениях! – Сказал Витген свою коронную фразу, но на молодого еврейчика она не подействовала, и к совести его не воззвала. Ничуть.
– Я не убивал всех этих девушек, комиссар, – сказал он почему-то, опять же, обращаясь именно к Эрнесту, хотя тот ему пока ещё ни одного вопроса не задал. – Меня вообще не было в Париже на момент первых шести убийств! Я клянусь вам, я вовсе не тот, кого вы ищете!
– У вас нет алиби на время убийства Селины Фишер, – будто не слушая его, продолжал Витген. – Вас не было за обедом. Вы утверждаете, что были в своём номере, но, представьте себе, метрдотель Фессельбаум утверждает, что видел вас, выходящего из отеля как раз около полудня. Вернулись вы не ранее трёх. Где же вы были, Гринберг?
Да-да,
– Я был в домике у реки, – упавшим голосом сказал Гринберг.
– Вот! – С победным видом воскликнул Витген. – И там же вы убили Селину Фишер?!
– Да не убивал я Селину, чёрт бы вас побрал!
Мне показалось, или он назвал её по имени так, будто они были очень близко знакомы…?
– Что вы забыли в этом месте в самый разгар обеда? – Полюбопытствовал Жан Робер.
– Я встречался там с ней, разумеется, – ядовито ответил еврейчик. – С Селиной. Я думал, вы это уже поняли!
– А потом вы убили её? – С надеждой спросил Витген.
– Да пошли вы к чёрту, Витген!!! – Взревел Гринберг, резко повернувшись к нему. – Я никого не убивал, ясно вам?!
– Откуда у вас запонки с гербом семьи де Вино? – Спросил Жан Робер. Судя по тому, что от имени французских властей говорил исключительно он, и, судя по тому, что он всякий раз бросал вопросительные взгляды на де Бриньона, я сделала вывод, что это у него нечто вроде экзамена. Эрнест, похоже, готовил себе подходящую замену, и получалось у него отменно. Жан Робер говорил коротко, вежливо, и по делу. С таким полицейским и пооткровенничать не грех!
Будь я Февралем – призналась бы ему во всём только из-за того, что он очарователен, симпатичен и румян! А ещё потому, что он милашка. Он тоже заметил меня, вслед за Томасом, но не поспешил выставлять вон, и сделал вид, что увлечён отчётом. Правда, улыбнуться мне в знак приветствия не забыл. Чудо, а не паренёк!
– Офелия подарила, – недовольно отвечал Гринберг тем временем. – В честь помолвки.
– В честь… помолвки? – С непониманием спросил Витген.
– Офелия де Вино? – Уточнил Жан. – Одна из предыдущих жертв?
И, будто невзначай достал из небольшой серой папки фотографическую карточку, и продемонстрировал её Гринбергу. Если это был очередной полицейский приём, чтобы заставить подозреваемого закричать в ужасе и сознаться, то попытка с треском провалилась. В ужасе едва ли не закричала я сама, увидев широко раскрытые глаза покойницы, неживые, остекленевшие глаза… Девушка показалась мне знакомой, что неудивительно – она была точной копией отца, Себастьяна де Вино, господина посла, который ужинал у нас раз или два. Так же мой взгляд отметил родинку на её шее, как раз над уродливым тёмным пятном от удавки – а вот Гринберг, кажется, и вовсе этого не замечал.
– Не моих жертв, прошу принять во внимание! – Подняв указательный палец, уточнил он, старательно избегая смотреть на эту жуткую фотографию. – Да, мы были помолвлены, и что с того?! Это ещё не говорит о том, что я убийца!
О, ну вот это он зря сказал. Убийца он или нет, но ему ни в коем случае не стоило признаваться в том, что он был близко знаком с одной из жертв. По своему опыту знаю, что полиция тотчас же схватится за эту версию!
И верно.
– Мотив превосходный, – резюмировал Жан Робер. – Офелия де Вино безбожно изменяла вам с Рене Бланшаром, вы узнали об этом и решили убить её из ревности!