Ева
Шрифт:
Он так же, как и Вейдер, служил Силе.
А Лея…
Лея — это женщина, и мысли ее неясны.
Она не позволила убить отца, поддавшись порыву. В этом она была едина с братом, и в большей мере, это его чувства руководили ею, когда она противилась против смертного приговора, вынесенного Вейдеру Альянсом. Это отчаяние Люка, немного узнавшего отца, заставило ее тогда, при расставании, прижаться к Вейдеру и прошептать «возвращайся». Она честно разделила с братом боль утраты; но разделить теперь с ним любовь к отцу, так просто и быстро, она не могла.
Сейчас
Со своими сомнениями.
Увлеченный предстоящей войной Люк мог этого эгоистично не чувствовать, но Вейдер это видел как наяву, точно так же, как чувствовал обожженный Леей пальчик, когда она вынимала из духовки собственноручно испеченные кексы.
Можно было не пойти; сослаться на то, что у него с Акбаром предстоит долгий разговор на повышенных тонах…
Но сколько можно бегать от женщин?
Наверное, все же легче переговорить с дочерью, и ответить на все ее вопросы, среди которых есть немало неудобных и колких, чем жить с очередным недопониманием.
Да, Люк прав. Семья — это то, что требует внимания в первую очередь.
…Лея была уверена, что Вейдер откажется от приглашения и не придет. Она, как и он, совершенно не знала, как себя вести, и Вейдер, переступив порог ее дома, окунувшись в атмосферу ее растерянности, усмехнулся.
Ее отчуждение, ее непонимание и неприятие казались ему понятными и привычными, как его собственные чувства. Да, Лея — это его дочь, это упрямство и ершистость она позаимствовала у Энакина Скайуокера.
И хотя на Вейдера смотрели теперь темные глаза, так похожие на глаза Падме, он видел себя.
— Здравствуй, Лея, — произнес он, и она чуть заметно вздрогнула при звуке своего имени.
— Проходи… отец, — Лея запнулась, и выдавила слово «отец» через силу. — Будем ужинать?
— Благодарю, — ответил Вейдер, чуть улыбнувшись. Наверное, его улыбка была не самая приятная из тех, что она видела за свою жизнь. И теперь, стоя перед этим страшным человеком, ей трудно было поверить, что это — ее отец.
Люк, возбужденный, словно не замечал всех этих недомолвок и неловкостей. Рассеяно чмокнув сестру в щеку, он без лишних церемоний прошел в гостиную и плюхнулся в кресло. Кажется, пыл спора еще не угас в его душе, и он готов был продолжать доказывать Вейдеру свою точку зрения.
Впрочем, напряженная поза Леи — она уселась в кресло, словно палку проглотила, — и атмосфера, царившая в гостиной, даже самого толстокожего эгоиста навели б на нужные мысли. И Люк вызвался помочь дроиду-повару сервировать стол, деликатно оставив отца и сестру наедине.
Лея смотрела на Вейдера с вызовом; он не мог сдержать улыбки, вспомнив ее взгляд тогда, в их первую встречу.
«Да как вы смеете!»
Между ними все еще стояло впечатление от той встречи; и ей все еще чудился на нем черный шлем и непроницаемые
А он, разглядывая теперь Лею иными глазами, замечал то, что раньше ускользнуло от его взгляда — ее привычку вздергивать голову, словно она готова спорить со всяким, кто говорит с ней, и манеру сжимать губы…
— Да, можно было б догадаться, — произнес Вейдер, припоминая ту же встречу, и его лицо приобрело чуть более человечное выражение.
— О чем? — ершисто произнесла Лея, словно только и ждала повода поспорить.
— Ты говоришь так же, как и я, — ответил Вейдер. — Ты держишься так же, как и я. Ты похожа на меня. Очень.
— Сомнительный комплимент, — сухо ответила Лея. Вейдер усмехнулся:
— Наверное. Итак, — он глянул ей в глаза, и она ощутила прикосновение Силы. Так поглаживают по плечу, вместе с тем заставляя оставаться на месте. Лея, сопротивляясь, поняла, что, несмотря на все ее усилия, она не сможет теперь встать и уйти, как бы ей не хотелось; и вместе с тем чувство покоя внезапно снизошло на нее. Ах ты, подлец… А ведь было время, когда твоя сила на меня не действовала!
— Итак?
— Мы с тобой — отец и дочь.
Лея расслабилась, и, подобно Вейдеру, вальяжно откинулась на спинку кресла.
— Я знаю это, — ответила она.
— Этого мало; ты должна придумать, как с этим жить… хотя бы ради Люка.
— Все, что я делаю — я делаю ради него. Я не причинила бы ему боли, оттолкнув тебя и отказавшись его поддержать в Совете, никогда. Я знаю, он принял тебя всем своим сердцем и даже… даже полюбил. И я не в праве отнимать у него отца… еще раз.
— Отлично; на этом можно было б и закончить разговор, если б еще не одно обстоятельство.
— Какое?
— На минутку забудь о Люке. Подумай о себе. О своих чувствах и мыслях.
Лицо Леи дрогнуло; ее упрямые темные глаза мигнули, прогоняя какое-то детское, немного беспомощное выражение, и она произнесла немного изменившимся голосом:
— О себе?
— Да; о себе. У тебя есть много вопросов, которые терзают тебя много лет, и на которые могу ответить только я. Я не могу заставлять тебя относиться к себе с таким же теплом, как Люк, и не могу заставить тебя сию же минуту назвать себя отцом; но ты можешь представить, что я просто человек из твоего далекого прошлого, и задать все те вопросы, которые я слышу в твоем сердце. Не бойся причинить мне боль; эта боль со мной всегда.
Ах ты, подл…
Казалось, внимательные желтые глаза ситха видят Лею насквозь.
Ты видел это тогда, отец? Видел достоинство Амидалы, переданное ею по наследству дочери, и поэтому не стал ломать, уничтожать его?
— Это одна из причин, — ответил Вейдер на ее немой вопрос, все так же внимательно глядя на Лею. — Твое упрямство показалось мне знакомым… но я не мог вспомнить, где я его видел раньше.
— Но зачем?! Зачем?!
В вырвавшемся у Леи вопросе было заключено много терзавших ее «зачем», и Вейдер, несмотря на кажущуюся ему готовность, не смог выдержать ее взгляда, и отвел глаза.