Ева
Шрифт:
Этот джедай… его целью был лорд Вейдер. Его алый сайбер, выписывая огненные дуги, был хорошо виден издали, и даже среди развалин, среди треснувших от жара камней можно было угадать, куда движется лорд Вейдер.
Джедай напал на ситха; с ревом вылетел он сверху, спрыгнув с развалины стены, и его синий клинок скрестился с алым сайбером Вейдера.
Отец Евы находился неподалеку; зарывшись в обломки, прижавшись животом к земле, словно ящерица, он с ужасом смотрел, как рубятся эти извечные враги. Казалось, от ярости и от мощи, которую они вкладывали в свои удары,
Джедай, разумеется, был не соперник Вейдеру. Он напал скорее от отчаянья или желания хотя бы попробовать удержать стремительно наступающего ситха, чтобы дать хоть небольшой шанс уйти своим товарищам.
И он продержался ровно половину минуты; а затем алый сайбер Вейдера перечеркнул тело напавшего, и джедай, остановленный посреди своего стремительного наступления, пронзенный насквозь, упал на колени на самых верхних ступенях защищаемого им здания, перед загнавшим его туда Вейдером.
Но еще раньше, только начав дуэль, только подкарауливая Вейдера и выжидая, он сделал то, что перечеркнуло всю жизнь отца Евы так же, как сайбер Вейдера перечеркнул его собственную.
Он просто отмахнулся от выстрела бластера, и выстрел попал в спрятавшегося офицера, пробив ему спину.
Когда штурмовики прорвались внутрь здания и начали зачистку, лорд Вейдер остался один на полуразрушенных ступенях. Его люди с разбившегося шаттла ушли вперед, со штурмовиками, и в развалинах остались только убитые и раненные.
Лорд Вейдер шагал, осматривая лежащие на земле тела. Казалось, не осталось в живых никого, но он касался людей Силой, и Сила отвечала ему, кого пора хоронить, а в ком еще теплится жизнь.
К отцу Евы Вейдер подошел уже не один; на его плече висело тощее тело совсем молодого офицера, и казалось, человек был мертв, или совсем безнадежен. Его руки висели как плети, и он словно таял, жизнь словно вытекала из него по капле.
Отцу Евы хотелось подняться, чтобы лорд Вейдер не прошел мимо, не оставил его здесь умирать, но он не мог. Лишь его левая рука скребла ногтями, стараясь хоть как-то привлечь внимание ситха.
Кажется, лорд и сам был ранен; шальной выстрел рассек его комбинезон на боку, и сквозь прореху с оплавленными краями виднелся скользящий длинный ожог на теле.
— Вставай, солдат, — прогудел ситх, склоняясь над распростертым перед ним человеком. У своего лица мужчина увидел сапог ситха, и железная рука, ухватив его за одежду на спине, подняла вверх, как марионетку. — Иди, если хочешь жить!
И отец Евы шел; шел, несмотря на то, что ног он уже не чувствовал, шел, то и дело повисая, как тряпка, на руке лорда ситхов.
Тогда он испытывал дикую боль и такую же дикую радость оттого, что остался жив; оттого, что ситх дотащил его до своих позиций. Казалось, что все можно исправить, все…
Но это было не так.
— Лучше бы я умер тот день! — этими словами заканчивался рассказ отца каждый раз, и когда его начинали мучить боли, он кричал, повторяя это раз за разом: — Лучше бы я умер!!!
Он ненавидел ситха за то, что тот спас ему жизнь.
Врачи говорили,
Даже если б он и смог хоть как-то ходить, он уже не смог бы делать одного, но самого главного — стоять на капитанском мостике в имперском крейсере и отдавать приказы.
Он не смог бы больше воевать; он не смог бы даже отомстить за себя.
И поэтому он говорил «лучше бы я умер».
В своем безумии он повторил это и самому лорду Вейдеру.
Эту встречу Ева тоже помнила, словно это было всего пять минут назад.
Это был праздник, очередной пышный прием. Отец, с его орденскими планками и новым орденом, сидел в кресле, и мать то и дело поправляла на его коленях сползающий плед.
Император поручил Вейдеру произнести поздравительную речь, и Еве этот громадный, страшный человек в черном шлеме, с непроницаемой маской вместо лица показался просто механическим чудовищем. На миг она даже возненавидела его, и испытала боль за искалеченного отца. Каков бы он ни был, он все же ее отец! А это бездушное чудовище, этот негодяй, привыкший бросать людей в мясорубку войны горстями…
И когда Вейдер подошел к их семье с дежурными поздравлениями, отец выплюнул эту ядовитую фразу в бесстрастную маску Вейдера.
— Лучше бы я умер тогда.
Вейдер помолчал. Ева, испуганная, притихшая, даже дышать перестала, и ее пальцы побелели, намертво вцепившись в кресло отца.
— Если бы я знал, — произнес Вейдер наконец, — что ты не хочешь жить, я вынес бы кого-нибудь другого и не расходовал бы Силу на поддержание твоей жизни. Но тогда мне показалось, что ты очень хочешь жить, и что тебе есть ради кого продолжать бороться, — палец Вейдера в черной перчатке указал на притихшую Еву. — Ради твоих детей. Жизнь — бесценна, боль — переносима, и тебе ничто не мешает встать на ноги, кроме тебя самого. Подумай об этом.
Лорд Вейдер не стал мстить офицеру, оскорбившему его; Ева не думала, что это был приступ великодушия со стороны ситха. Скорее всего, ему было просто безразлична злость калеки.
Но эта встреча, и эти слова надолго и глубоко запали ей в душу.
Жизнь — бесценна, боль — терпима. И в любом положении нужно бороться, если есть ради чего. Ради кого.
Раньше отец отзывался о лорде Вейдере очень уважительно, хотя и применял такие слова как «бездушный палач» и «расчетливый хладнокровный убийца». Теперь, брызжа слюной, он выкрикивал ему проклятья, и повторял эти же самые слова.
Но Ева, встретив вместе этих двоих людей, вдруг с удивлением поняла, насколько больше духа и души спрятано под черными доспехами лорда ситхов, чем под серым френчем ее родного отца.
Второй спасенный Вейдером, тот молодой офицер, долго благодарил лорда за свое спасение. У него взрывом было обезображено лицо, но он улыбался ситху, и смотрел на него с нескрываемым восторгом. Черная рука лорда ситхов на миг легла на плечо юноши, Вейдер некоторое время смотрел своими темными стеклами-глазами на спасенного им офицера.