Эртан
Шрифт:
Да уж, это казуистика похлеще, чем знаменитое «Ты перестала пить коньяк по утрам?» И вообще вся эта история здорово отдает бредом. Однако стоит признать, что за последние три года моя жизнь еще ни разу не была такой живой. У меня есть цель. У меня есть друг. И у меня — подумать только! — есть персональный враг. Оказывается, это придает жизни изрядную остроту ощущений.
Единственное, что не давало мне спокойно ответить «Да!» на собственный вопрос, это неподдельная боль в зеленых глазах под всклокоченной рыжей челкой. Наверное, остроты ощущений можно было добиться и менее дорогой ценой… Я
«А радоваться — еще рано», — оптимистично вставил внутренний голос.
Вот именно. Поэтому мне остается только наслаждаться моментом и… бояться.
— Я давно хотела вас спросить… Вы верите в то, что все это, — я широким жестом обвела комнату, — всего лишь игра, виртуальная реальность, смоделированная и созданная другими людьми?
— Я верю в то, что в это верит Женя, — уклончиво ответил Вереск. — Я пока не видел аргументов ни в пользу его версии, ни против нее, так что вынужден воздержаться от суждения.
— А вам не страшно при мысли, что это может оказаться правдой?
— В чисто практическом смысле мне важно только то, что некто — в данном случае господин Милославский — может оказать существенное влияние на мир в целом и мою жизнь в частности. Но, насколько я понял, даже в Жениной версии мироустройства это не соответствует истине. А что?
— А мне страшно, — призналась я. — В отличие от вас, я-то точно знаю, что умерла. У меня свидетели есть. Что если я — уже не я, а просто набор электронных импульсов?
— Я не в курсе, что такое «набор электронных импульсов». Но, опять же, с чисто практической точки зрения, имеет значение только то, по-прежнему ли вы обладаете свободой воли или ваши мысли и поступки управляются кем-то извне. Если бы я был этим «кем-то», — после секундной паузы добавил Вереск, — я бы сделал так, чтобы подобные мысли у вас не возникали.
Разумеется, это была слабая вакцина против солипсического бреда, но я испытала благодарность к Вереску за попытку облегчить мое душевное состояние. Мир стал немного стабильнее.
— По правде говоря, Юлия, я восхищен вашим самообладанием. Я знаю многих людей, которые при попытке осмыслить тот факт, что они уже умерли, повредились бы рассудком. А вы ведете себя так спокойно, словно эта маленькая неприятность случается с вами минимум раз в год.
— Самообладание тут ни при чем, — с кислой миной призналась я. — Просто я в хороших отношениях со своим подсознанием. Если какая-то мысль начинает всерьез угрожать целостности моего рассудка, она немедленно утрамбовывается в такие закоулки, что и на танке не выберешься. Так что большую часть времени я об этом просто не думаю. Ну, знаете, как страус…
Вопросительный взгляд Вереска подсказал, что в Эртане это дивное создание не водится.
— Страус — это такая птица, у нас, на Земле. Правда, она не летает, но в данном случае это не важно. Когда страус встречает опасность, он прячет голову в песок. Думает, что если не видишь опасности, то ее как бы и нет.
— И как же при такой политике ваши страусы еще не вымерли как вид?
— Не знаю, — я озадаченно посмотрела на полуэльфа. — Никогда не задумывалась. Биология не мой конек. Может, их природные враги умирают
Вереск усмехнулся:
— Я бы тихонько посидел рядом и подождал, пока он вылезет из своего убежища. Исключительно, чтобы посмотреть на выражение его лица, когда он увидит меня снова. А вы?
— О, это зависит от того, в каком настроении я пребываю. Если в агрессивном, то могу отвесить мощный пинок по толстому наглому заду. А если в депрессивном, то выпью водки и пойду всем рассказывать, какие страусы неблагодарные сволочи.
— А Женя наверняка пристроился бы рядом и тоже сунул голову в песок. Посмотреть, что такого любопытного обнаружил там страус, — задумчиво предположил Вереск.
— А Ник бы покраснел и в смятении умчался, потому что эта ситуация напомнила ему что-то ужасно неприличное.
— А вот Костя Литовцев просто прошел бы мимо по своим делам. Подумаешь, страус! Его пациенты ждут.
— Точно! — подхватила я. — А проходя мимо, диагностировал бы у бедной птички начальную стадию геморроя и порекомендовал через пару часов сменить позу, чтобы избежать кровоизлияния в мозг.
Мы с Вереском расхохотались. Игра получилась на удивление забавной, я даже пожалела, что у нас так мало общих знакомых. Я еще продолжала смеяться, когда улыбка полуэльфа превратилась в хищный оскал. Вереск взвился в воздух со стремительной кошачьей грацией, одновременно освобождая от ножен один из своих мечей, ухватил рукоять двумя руками и сильным колющим движением опустил клинок вниз. В то же мгновение перед ним появился человек (видимо, он стоял на коленях — или, по крайней мере, на одном колене — со своего кресла я видела только коротко стриженый затылок и плечи, обтянутые кожаной курткой). Пантера настигла жертву, саблезубый тигр ее прикончил. Бритоголовая жертва не успела ни удивиться, ни испугаться прежде, чем с тихим хлопком покинуть этот мир. В буквальном смысле.
Я инстинктивно подалась вперед, вцепившись в подлокотники кресла. С глухим стуком упал пистолет, который парень сжимал в руках, сдулась опустевшая одежда, сверху плюхнулся потускневший голубой камень… И только тогда с моего лица сползла приклеенная улыбка, сменившись неопределенной гримасой — словно губы никак не могли решить, то ли округлиться в паническом вопле, то ли испуганно задрожать, то ли уже расслабиться наконец.
Вереск выдернул из груды тряпок серую рубашку, заботливо обтер меч и вложил обратно в ножны.
Я шумно выдохнула и бессильно обмякла в кресле, ощущая себя шариком, из которого выпустили воздух. Как всегда после пережитого стресса, меня начало мелко потряхивать. Наверное, этот бедолага, лица которого я даже не увидела, тоже сейчас испытывает адреналиновый отходняк. И запоздало переживает всю гамму эмоций — удивление, испуг, ярость и горькое отчаянье от того, что игра закончилась. Навсегда.
— Хорошо, что после смерти Игрока не остается трупа, — вырвалось у меня.
— Да, это очень удобно, — рассеянно отозвался Вереск, рассматривая оставшиеся от парня вещи. — Копать меньше.