Эрагон.Брисингр
Шрифт:
– О, будь храброй, моя сливка. Будь храброй.
– Она, казалось, даже не заметила, как Эльва раздраженно посмотрела на нее.
Эрагон проигнорировал, что его прервали:
– Послушай, Эльва. Есть два различных способа чтобы снять чары. Первый – для мага, который наложил чары, состоящие в том, чтобы открыть себя той энергии, что питает нашу магию...
– То, с чем у меня всегда были трудности, - сказала Анжела. «Именно поэтому я больше полагаюсь на микстуры и растения, и предметы, являющиеся волшебными сами по себе, чем на заклинания.
– Если ты не возражаешь...
С задрожавшими щеками, Анжела сказала:
– Я сожалею. Продолжай.
– Хорошо, - прорычал Эрагон.
– Первый – для мага, который наложил чары, состоящие в том, чтобы открыть себя (его)…
–
– Пожалуйста, может ты позволишь мне закончить?
– Прости.
Эрагон увидел, что Насуада пытается сдержать улыбку.
– Он открывает себя потоку энергии, питающему его тело, и на древнем языке отрекается не только от слов своего заклятья, но также и от намерений, стоявших за ним (заклятьем). Это может быть гораздо труднее, чем вы могли бы вообразить. Если маг сделает это не с благими намерениями, он закончит тем, что видоизменит первоначальное заклинание вместо того, чтобы снять его. И затем ему придется расколдовывать два переплетенных заклинания.
– Другой способ состоит в том, чтобы прочесть заклинание, которое будет непосредственно противодействовать эффекту первоначального заклинания. Оно не устранит исходного заклинания, но составленное должным образом, сделает его безопасным. Если позволите, это – тот способ, который я намереваюсь использовать.
– Самое изящное решение, - объявила Анжела, - но кто, бога ради, обеспечит непрерывный поток энергии, необходимый для поддержания этого самого контрзаклинания? И, кто-то ведь должен спросить, что может пойти не так с этим специфическим способом?
Эрагон не отрывал своего пристального взгляда от Эльвы:
– Энергия будет взята у тебя,- сказал он ей, сжимая ее руки своими, - Потребуется не так и много, но в какой-то мере это все же уменьшит твою выносливость. Если я сделаю это, то ты никогда не сможешь бегать столь же далеко или носить столь же много дров, как те, с кого не снимали подобных заклинаний.
– Почему ты не можешь обеспечить необходимую энергию?
– спросила Эльва, изогнув бровь, - В конце концов это ведь ты ответственен за мое отчаянное положение.
– Я бы обеспечил, но чем дальше я буду находиться от тебя, тем тяжелее мне будет посылать тебе энергию. А если бы я отошел слишком далеко – скажем, на милю, или может быть немного дальше — то это усилие убило бы меня. Что касается возможных осложнений, единственный риск состоит в том, что я некорректно составлю контрзаклинание, и оно не будет полностью блокировать все последствия моего благословения. Если это случится, то я просто прочитаю другое контрзаклинание.
– А если оно также потерпит неудачу?
Он сделал паузу.
– В таком случае я всегда могу обратиться к первому способу, который я описал. Однако я предпочел бы по возможности избегать его. Это - единственный способ полностью покончить с заклятьем, но если попытка будет неудачной, а такое вполне возможно, то ты окажешься в еще больше дерьме, чем сейчас.
Эльва кивнула:
– Я понимаю.
– Позвольте мне приступать тогда?
Когда она вновь опустила свой подбородок, Эрагон глубоко вздохнул, подготавливаясь. Его глаза наполовину закрылись от силы его концентрации, он начал говорить на древнем языке. Каждое слово падало с его губ сокрушительным ударом. Он прилагал все возможные усилия, чтобы отчетливо произнести каждый слог, каждый звук, чуждый его родному языку, и избежать потенциально трагической ошибки. Контрзаклинание врезалось в его память. Он проводил многие часы во время своего возвращения из Хелгринда, придумывая его, мучаясь над ним, бросая себе вызов разработать лучшие альтернативы, всё в ожидании того дня, когда он попытается возместить ущерб, который он причинил Эльве. Пока он говорил, Сапфира направляла свою силу в него, и он чувствовал, что она поддерживает его и наблюдает поблизости, готовая вмешаться, если заметит у него в сознании малейший намек на извращение волшебства. Контрзаклинание было чрезвычайно длинным и сложным, поскольку он стремился обратиться в нем к каждому разумному аспекту своего благословения. В результате полные пять минут прошли прежде, чем Эрагон произнес последнее предложение, слово, и наконец слог.
В последовавшей тишине, лицо Эльвы омрачилось разочарованием.
–
Насуада наклонилась вперед на своем троне: «Кого?»
– Тебя, его, ее, всех, кто чувствует боль. Они не ушли! Принуждение помогать им, оно прошло, но эта агония чужой боли все еще жива во мне.
Насуада наклонилась вперед еще сильнее:
– Эрагон?
Он нахмурился.
– Я, должно быть, пропустил что-то. Дайте мне немного времени, чтобы подумать, и я составлю другое заклинание, которое может добиться цели. Есть несколько других возможностей, которые я рассматривал, но...
– Он затих, обеспокоенный тем фактом, что контрзаклинание не подействовало как ожидалось. Более того, составить заклинание непосредственно блокирующее боль, испытываемую Эльвой, будет гораздо труднее, чем попытаться снять благословение целиком. Одно неверное слово, одна плохо построенная фраза, и он мог бы уничтожить ее чувство сопереживания, или лишить ее возможности когда-либо пользоваться своим разумом, или отключить ее собственное ощущение боли, так, что она не заметит сразу, когда будет ранена.
Эрагон с Сапфирой были в самом разгаре своего обсуждения, когда Эльва сказала:
– Нет!
Озадаченный, он посмотрел на нее.
Восторженный жар, казалось, исходил от Эльвы. Ее круглые, подобные жемчугу зубки мерцали, поскольку она улыбалась, ее глаза вспыхнули торжествующей радостью.
– Нет, не пробуй больше.
– Но, Эльва, почему это…
– Потому что я не хочу, чтобы еще больше заклинаний было навешено на меня. И потому что я только что осознала, что могу проигнорировать их!
– Она схватилась за ручки своего стула, дрожа от волнительного возбуждения.
– Без принуждения помогать всем, кто страдает, я могу проигнорировать все их неприятности, и мне не станет от этого хуже! Я могу проигнорировать человека с ампутированной ногой, я могу проигнорировать женщину, только что ошпарившую свою руку, я могу проигнорировать их всех, и не буду чувствовать себя хуже! Верно, что я не могу заблокировать их полностью, по крайней мере пока, но… ох, какое облегчение! Тишина. Благодатная тишина! Больше никаких порезов, царапин, ушибов или сломанных костей. Больше никаких мелких забот пустоголовых юношей. Больше никаких мучений брошенных жен или рогоносцев-мужей. Больше никаких тысяч невыносимых ран целой войны. Больше никакой выворачивающей кишки паники, которая предшествует окончательной темноте.
– Со слезами, начинающими скатываться вниз по ее щекам, она засмеялась, хриплая трель, от которой волосы на голове Эрагона встали дыбом.
"Что это за безумие? – спросила Сапфира.
– Даже если ты можешь выбросить их из своего сознания, зачем оставаться прикованной к чужой боли, когда Эрагон, возможно, в состоянии освободить тебя от нее?"
Глаза Эльвы пылали сомнительным ликованием.
– Я никогда не буду похожа на обычных людей. Если уж я обречена быть иной, то позвольте мне сохранить то, что делает меня особенной. Пока я могу контролировать эту власть, а похоже я и впрямь могу это, у меня нет никаких возражений против того, чтобы нести это бремя, поскольку это будет моим собственным выбором, не навязанным мне твоей магией, Эрагон. Ха! С этого момента, я ни перед кем и ни перед чем не отвечаю. Если я помогу кому-нибудь, то лишь потому, что так хочу я. Если я буду служить Варденам, то лишь потому, что моя совесть обязывает делать это, а вовсе не потому, что ты просишь меня об этом, Насуада, или потому что я откину коньки, если не сделаю этого. Я буду поступать так, как мне нравится, и горе тем, кто выступит против меня, поскольку я знаю все их страхи и не буду смущаться играть на них, чтобы выполнить свои желания.
– Эльва!
– воскликнула Грета.
– Не говори такие ужасные вещи! Ты ведь не можешь подразумевать их!
Девочка повернулась к ней так резко, что ее волосы разлетелись позади нее.
– Ах да, я забыла о тебе, моя дражайшая няня. Всегда преданная. Всегда суетливая. Я благодарна тебе за то, что ты приняла меня после того, как моя мать умерла, и за заботу, которую ты проявила ко мне еще в Фартхен Дуре, но я больше не нуждаюсь в твоей помощи. Я буду жить одна, привязанная сама к себе, и никому не обязанная. Напуганная, старуха прикрыла свой рот низом рукава и вся съежилась.