Эпиталама
Шрифт:
Она листала журналы мод и предвкушала, как сошьет себе приглянувшееся ей платье; она уже представляла себя в нем, уже мысленно выбрала для него ткань и снова почувствовала себя полной сил, легкой, гибкой, порхающей по городу, более молодой и более красивой, одетой в скроенные по моде туалеты, которые она сможет, наконец, носить. После длительного заключения, после поры тревог и скованности у нее появился большой аппетит к жизни. Она думала о спектаклях, о праздниках, в которых будет участвовать, и, мечтая об этом, готовилась к новым развлечениям, которые хотела испытать, и, конечно,
В четыре часа, когда Берта пила молоко, в комнату вошел Альбер.
— Дорогая, ты хорошо выглядишь, — заметил он, беря с подноса Берты печенье. — Скоро ты сможешь вставать. Конец сентября мы проведем в Суэне.
— А что если нам поехать к морю?
— Мы не сможем путешествовать с месячным младенцем. И тебе сейчас очень нужен покой. Я только что прочитал одну интересную книгу, — сказал он, опуская глаза на брошюру, которую держал в руке. — Это про воспитание. Вторую часть можешь не читать. Ты смотришь картинки, — заметил он, поднимая с пола один из журналов мод, упавший под кровать.
— А! Да это так, глупости! Я попросила сиделку принести мне иллюстрированные журналы.
— Это тебя развлечет. Сейчас не надо утомляться. Прочтешь потом, — сказал он, кладя книгу на стол. — Пойду погляжу на малютку.
— Она спит.
Альбер вошел в соседнюю комнату, раздвинул занавески и посмотрел на едва выглядывавшую из простыней крохотную головку с черными волосиками.
VIII
Двери столовой открылись, Альбер посмотрел на часы, показывавшие полночь, и в этот момент к нему подошел Перье.
— Вы были позавчера у Руанаров? — спросил Перье. — Я узнал вас только тогда, когда вы уже уходили.
Слушая его, Альбер сохранял угрюмый, сонный вид, словно отказывался играть роль гостя в спектакле, который его не интересовал.
Часть приглашенных направилась к буфету; Альбер, отойдя от Перье, сел на стул возле шкафа, который скрывал его от присутствующих. С этого места ему был виден дальний угол гостиной, где находились Ивонна Мерс и ее муж, как поговаривали, очень в нее влюбленный; эта чета беседовала с молодым человеком. Альбер отметил про себя уверенность и блеск, появившиеся у Ивонны после замужества. Ему вспомнилась неприметная внешность девушки, считавшей себя некрасивой. Ему показалось, что она в восторге от лести: ее улыбка и жесты напомнили ему движение марионетки, управляемой извне с помощью некоего уж слишком заметного механизма. «Бедные люди! — подумал Альбер, прикрывая рукой уставшие от яркого света глаза. — Ну зачем мы пришли на эту землю!»
Почти каждый день к вечеру он начинал страдать от сонливости и досады среди гула безразличных голосов и каждый раз говорил себе: «Нам следовало бы жить по-другому».
Госпожа Сегала, направившаяся было к Мерсам, заметила Альбера и села возле него.
— Сударь, у вас, кажется, родилась дочка? Судя по матери, она прелестна.
— Она совсем малышка, мадам. Ей всего восемь месяцев.
— Как очаровательна госпожа Пакари! Она прямо красавица! В ней столько жизни! А какая она простая!
— Да-да, — с улыбкой
Альбер встал, прислонился к шкафу и повернул голову в сторону столовой. Возле буфета посреди группы мужчин он заметил Берту в черном, усыпанном блестками, облегающем платье; ее прекрасные, очень открытые плечи обрамлял темный мех.
Воспоминание об Ивонне Селерье воскресило в его сознании образ Берты до замужества, и его поразил контраст между Бертой прежней и той, что он видел сейчас. Он узнал этот блеск ярко освещенного тела, замеченный им тогда у Катрфажей, когда Берта впервые предстала перед ним в вечернем платье; сейчас он видел другие, более совершенные формы, другую фигуру — можно сказать, почти другого человека.
«И как это ей может здесь нравиться?» — подумалось ему.
Ее страсть к приемам, возникшую в начале зимы, ее немного детскую тягу к нарядам и развлечениям он воспринимал как своего рода вознаграждение за предыдущий год, полный лишений, но полагал, что вскоре ей это надоест.
Он подошел к буфету, взял бокал шампанского и, проходя совсем близко от Берты, сказал тихо, задержав взгляд на ее обнаженной руке, прикрытой лишь спускающейся с плеча ниткой мелких гагатов:
— Уже поздно, поехали домой.
— Погоди, — ответила Берта, живо оборачиваясь в его сторону, но не глядя на него, вся возбужденная и увлеченная беседой с другими. — Ты, кажется, знаком с господином Муссу.
Альбер протянул руку Муссу, отступил на шаг за спину Берты, чтобы поставить бокал, и как-то робко отошел от нее. Казалось, что эта высокая женщина уже не принадлежит ему, как прежде. Вернувшееся здоровье, наступившая зрелость, обретенное равновесие и угадываемая в ее расцветшем теле непривычная воля как бы делали ее свободной от него.
Берта отошла от компании вместе с Муссу. Вместе они пересекли гостиную и остановились перед мадемуазель Сирье. Девушка направилась к роялю, сопровождаемая Бертой и Муссу; она начала что-то потихоньку наигрывать.
В такси Альбер и Берта сели позднее, чем обычно. Уличная прохлада, с которой уже начинался отдых от гостей, действовала на Альбера благотворно.
— Что за отвратительный ужин! — сказал он.
Берта молчала. Он продолжал:
— Эта девушка играет недурно. Любопытно все-таки наблюдать, как от музыки даже у дураков, совершенно лишенных мозгов, лица принимают восторженное выражение. В этот момент они кажутся мыслящими.
— Почему ты уверен, что все люди, которых ты встречаешь и которых даже не знаешь, непременно являются дураками?
— Мне достаточно было немного понаблюдать за компанией, в которой мы провели пять часов: Муссу…
— У Муссу просто другая, не такая, как у тебя, направленность ума. Но он человек культурный, музыкант. Я пригласила его завтра зайти ко мне в гости.
— Мы начинаем принимать разных Муссу!
— Что тут необычного?
— Необычно то, что тебе доставляет удовольствие вращаться среди посредственных людей. Муссу так Муссу, ладно, раз уж он до такой степени музыкант…