Эпиталама
Шрифт:
Берта посмотрела на маленькое, прямо на куклу, одеяние, извлеченное госпожой Дегуи из сумки, и с удивлением потрогала крохотные рукавчики. В отличие от матери, она никак не могла представить себе ожидаемого ребенка в такой маленькой одежде; ей он почему-то виделся высоким молодым человеком, шагающим рядом с ней.
— Ты получила ответ от хозяина дома? — спросила Берта.
— Я не писала ему. Я хочу остаться в Париже до появления на свет этого маленького сокровища. А перееду в августе. Кое-что из мебели я оставлю вам. Эмме я сказала, что буду у нее жить при условии, что она ничего не изменит в доме.
— Ты получила письмо от госпожи Шоран?
— Да, она пишет, что умер господин Гавине. Сколько ему было? Лет, наверное, девяносто семь, не меньше. Сообщает о свадьбе Фернана. Он женится на малышке Миго. Ты помнишь Лиди Миго?
Госпожа Дегуи разговаривала с дочерью более непринужденно, чем раньше, но при этом в ее тоне звучала некоторая почтительность или, может быть, немного церемонная любезность, словно Берта, готовясь обрести ребенка, стала немного другим человеком. Мать и дочь беседовали друг с другом с удовольствием. Часто они говорили одно и то же об одних и тех же людях, каким-нибудь одним словом, улыбаясь, воскрешали то или иное воспоминание о Нуазике.
Зайдя в комнату за подносом, Юго зажег лампу; Берта решила сменить место и пересела в стоявшее возле матери низкое кресло. Госпожа Дегуи отложила вязание и, наклонившись к Берте, внимательно сквозь очки посмотрела на лицо дочери. Вдруг она сказала:
— Я вот заметила, что смотрю на тебя точь-в-точь, как когда-то моя дорогая мама, сидя в очках рядом со мной, рассматривала меня. Сейчас, состарившись, я стала походить на нее. Часто, когда я разговариваю, то ловлю себя на мысли, что повторяю ее слова, и даже голос становится таким же.
В это мгновение Берте подумалось, что придет время, и она больше никогда не увидит мать и этих добрых глаз, которые ласково разглядывали ее сейчас. Она перевела свой взволнованный взгляд на ковер и, ничего не говоря, положила руки на колени госпожи Дегуи.
— Ну как? Как прошел обед? — промолвила Берта, улыбаясь, но не вставая с кресла, когда в гостиную вошел Альбер. — Вас было много?
— Фрибургос, Малангро…
Альбер прервал свое перечисление и прислушался к звонку в прихожей.
— Это, может быть, твоя мать?
— Нет, — ответила Берта встревоженно. — Она уже приходила. Скорее всего, это Андре.
— А, наш славный Андре! А то он что-то забыл нас.
— Не ходи туда, — тихо, сопровождая свои слова нетерпеливым жестом, попросила Берта. — Я никого не хочу видеть. Я предупредила Юго.
Она замолчала; Альбер открыл дверь гостиной.
— Это был Андре, — сказал он, возвратившись к Берте. — Какой ты становишься нелюдимкой! Уверяю тебя, ты выглядишь в этом костюме весьма прилично. Он тебе идет. Он напоминает мне тот пеньюар, который был у тебя в Суэне.
Берта, которая теперь нигде не находила покоя, села к Альберу на колени, однако тут же вернулась в свое кресло.
— Ты курил.
Альбер пододвинул к Берте стул и сказал:
— Мне хотелось поговорить с тобой.
Ласково глядя на Берту, он
— Я вот подумал… Да, мне пришла в голову одна мысль. Так, один общий вывод. Ощущение, которое я связываю не только с возрастом. Оно пришло ко мне благодаря поистине глубокому жизненному опыту. Сформировалось во мне безотчетно, здесь, в этом доме подле тебя. Да, я доволен, что у нас будет ребенок. Чувство, которое кажется вполне естественным. Это просто удивительно — вспоминать, каким я был одиноким молодым человеком. Ты прежде упрекала меня в том, что я слишком поглощен работой, что я далек от тебя. Ты была права. Мне хочется теперь жить лучше. Ты научила меня видеть, что в действительности есть жизнь. Я откажусь от части своих дел… Кстати! Завтра я откажусь от Фламбара. А то создаешь себе потребности, а потом они тебя гробят.
— Ну, сейчас не совсем подходящее время пренебрегать делами.
— Ты не понимаешь меня…
Помолчав, он, не глядя на Берту, продолжал серьезным голосом:
— Я был несчастным ребенком… Не люблю вспоминать то время. Впрочем, я полагаю, что истинная печаль — это хорошая школа. После такой болезни становишься немного ожесточившимся, но закаленным, и уже не распускаешь нюни. На жизнь начинаешь смотреть более снисходительно. Нет! Жизнь меня не разочаровала! В мои годы, когда многие вещи уже утрачивают свой вкус, я чувствую, что моих огорчений и моих радостей, да и всех прожитых мною лет не хватает, чтобы исчерпать ее. Но я не умел любить жизнь. А ей мало такого вот немного пренебрежительного согласия.
Он встал и, глядя на Берту живым взглядом, быстро, взволнованно, словно поймал мысль, в которой содержался смысл жизни и которая только что возникла в его разгоряченном сознании, проговорил:
— Эта человеческая суета, это слепое рвение в работе, эти усилия, эта потребность оставить на земле, где нет ничего вечного, какой-нибудь след — все, вплоть до нашего несчастного непостоянства желаний, как раз и является творческим движением жизни, ее божественной сущностью…
Однако мысль, которая показалась ему поначалу завершенной, стала ускользать от него по мере того как он говорил, и теперь он видел в ней лишь одни противоречия и отголоски прочитанного.
— Ничего, — проговорил он, как бы обращаясь к самому себе. — Какое имеет значение, что я думаю и как я жил!
Остановившись возле Берты, он добавил:
— Моя жизнь больше не в счет. Скоро родится мой ребенок. Я начинаю исчезать… Но я могу научить его тому, чему сам научился слишком поздно. Я смогу рассказать ему об этом. Ты понимаешь меня?
— Понимаю, — ответила Берта.
Она повернулась в сторону Альбера и взглянула в его такое знакомое ей лицо, не узнавая в этот момент его черт, но угадывая его мысль.
«Я понимаю тебя лучше, чем ты можешь себе представить! — подумала она. — Ты опять покидаешь меня? Тебе хочется сбежать в иллюзию нового начала».
Улыбаясь, она проговорила:
— Не исключено, что это будет девочка.
Она замолчала и вдруг открыла рот, с трудом удерживая крик боли и удивления. Затем, тяжело дыша, она поднялась с кресла и пересела на стул. Берта просунула руку под пеньюар и потрогала пальцами живот, где она чувствовала что-то похожее на суетливые движения птицы.