Эпиталама
Шрифт:
— Ох! Столько странных вещей видишь вокруг себя, — продолжал Андре, всегда старавшийся пробудить у Берты бунтарские чувства в отношении того социального статуса, которым ей следовало бы быть недовольной.
— Вы анархист.
— Мы захватим вас с собой в субботу, — сказал Андре. — Эснер спрашивал меня, будете ли вы на ужине у супругов Грансень.
В тот вечер в Фондбо на ужине в честь Грансеней было двадцать человек. Стол был сплошь уставлен купающимися в переливах хрусталя орхидеями, глаза присутствующих
— Я вижу, вы любите шампанское, — сказал Эснер. — А я думал, что дамы сейчас уже не пьют ничего, кроме воды. Мне даже кажется, что вы гурманка.
— Это потому что я посоветовала вам попробовать телятины. Этот ужин и в самом деле заслуживает внимания. Он великолепен. В Париже едят очень плохо.
Берта подняла бокал шампанского и заметила Андре, сидевшего на другом конце стола; он пил одновременно с ней, глядя на нее поверх своего бокала.
Эта встреча взглядов вызвала у нее улыбку. Все казалось забавным и приятным в этом легком оцепенении, полном витающих вокруг отголосков и отблесков.
Она продолжала:
— Но зато в Париже беседуют. То есть такое впечатление, что люди никогда не говорят о себе…
Внезапно гул голосов стих. И чтобы беседа вновь оживилась, в воцарившейся тишине госпожа Дюкроке спросила своим полным неутомимой веселости голосом:
— Ну что? Жан, кто же все-таки выиграл эту партию в теннис?
Жужжащий гомон за столом тотчас возобновился.
— Вы правы, что присматриваете за мной, — сказала Берта. — От этого шампанского можно потерять голову.
— Нет, мадам, вы никогда не теряете голову.
— Вы полагаете, она у меня крепкая?
— Когда в голове что-то есть, то ее не так уж легко потерять.
— Однако… есть вещи…
— Очень мало, — возразил Эснер. — Значительно меньше, чем думают. Когда я жил в Париже, то часто ходил там смотреть на сумасшедших…
— Вы хотите меня испугать? — со смехом спросила Берта.
Она повернула голову к Эснеру, чувствуя, что взгляд у нее стал менее подвижным, а глаза сильно блестят. «Ему кажется, что я уже немного пьяна», — подумала она, невольно продолжая улыбаться при этой мысли. Сама же она, напротив, чувствовала, что ум у нее обострился, обрел особую ясность, и от ее внимания не ускользнуло, что во время разговора с ней опущенный взгляд Эснера время от времени как бы невзначай скользил по ее корсажу.
— Когда сумасшедшие рассказывали мне свои необыкновенные истории, я часто замечал у них на лицах нечто похожее на лукавство. У них был такой вид, словно они не совсем верят тому, о чем говорят.
Гости, с шумом отодвигая стулья, поднялись из-за стола. Берта налила немного воды в свой бокал, быстро подняла упавший под ноги кружевной носовой платок и взяла Эснера под руку.
— Вы своеобразный человек, — проговорила она. — Позавчера вы сомневались в наличии у женщин здравого смысла, а сегодня — в их способности
Рауль сел в малой гостиной за рояль. Потом он встал, чтобы убрать ковер, и его место заняла госпожа Ландро, а он начал танцевать с Терезой, глядя большими веселыми глазами поверх плеча партнерши на подходивших к двери людей.
Эснер заметил в вестибюле Берту. Он направился к ней со счастливой улыбкой на лице, но, словно пожалев о своем слишком порывистом движении, тут же безразличным тоном произнес:
— Потанцуем?
— В гостиной душно, — сказала Берта. — Сейчас Ивонна будет петь.
— Как много на лестнице людей, — заметил Эснер, обращая внимание Берты на сидящие на ступеньках пары. — Совсем как в Англии.
— Там, наверху, должно быть, очень хорошо, — проговорила Берта.
Луиза Клюне опустила голову и придвинулась к Люсьену, чтобы пропустить поднимавшуюся по лестнице Берту.
— Я прямо боюсь наступить кому-нибудь на руку, — сказала Берта, слегка приподнимая юбку.
Она села у изгиба лестницы, а Эснер немного ниже почти улегся у ног Берты, положив одну руку на ступеньку, на которой она сидела.
— Женщина вовсе не обязательно заблуждается, когда предается тому, что мы называем безумием, — сказал Эснер. — Она повинуется доводам разума. Правда, чаще всего эти доводы оказываются шаткими.
«Он считает меня добродетельной женщиной, — размышляла Берта, слушая его, — и хочет покорить меня высоконравственными речами. Но мне-то ясно, что за этим его рассудительным тоном скрывается несчастный слабый мужчина, который старается понравиться. Стоило бы мне только опустить руку, как бы невзначай коснуться его пальцев, и он бы заговорил совсем по-другому!»
Голова Эснера находилась внизу, и, слушая, как он говорит с нотками наставительности и пресыщенности в голосе, она не могла оторвать взгляда от его руки, вытянувшейся на ступеньке и словно подбирающейся к ней. Эта неподвижная рука, лежащая в тени, совсем близко от нее, притягивала ее к себе. Но она знала, что сделать это столь легкое движение, движение непринужденно упавшей руки, она не решится никогда. «Он прав, — мысленно говорила она себе, — я добродетельная женщина. И я слишком хорошо понимаю и его, и саму себя».
— Вон там Шоран идет по вестибюлю, — сказал Эснер, — я уверен, что он ищет вас. Вот он остановился. Смотрит в нашу сторону.
— Здесь темно. Оттуда нас увидеть невозможно.
— Этот Шоран — славный парень. Вы давно его знаете?
— Мы с ним дружим с детства, — ответила Берта. — Когда мне было восемь лет, он едва не убил меня. Он хотел перебросить мяч крокетной клюшкой через бассейн, что перед замком. И попал мне прямо в лоб. Я даже не почувствовала никакой боли. Я очень хорошо это помню. Я впала в какое-то оцепенение, мне захотелось спать. Моя гувернантка закричала: «Ей нужно ходить!» Похоже, что если бы я тогда заснула, то могла бы умереть. Под бровью у меня до сих пор осталась отметина.