Эпиталама
Шрифт:
Берта промолчала, считая бесполезным продолжать спор, где все доводы были заранее известны.
— Ты приготовил деньги? — спросила она, когда такси остановилось.
Подтянув шлейф платья и прижимая к шее отвороты своего пальто из красного велюра, она осторожно поставила на тротуар ногу в маленькой блестящей туфле, а затем быстро засеменила к дому.
Казалось, Берта специально выбирала время обеда, чтобы позвонить Муссу. Альбер ходил по гостиной, садился за стол, вставал из-за него, выходил в прихожую, с нетерпением подслушивая телефонный разговор жены, эту бесконечную, прерываемую паузами и взрывами смеха беседу, смысл
Когда Берта входила в столовую и произносила какое-то слово по поводу Муссу, Альберу приходилось делать над собой усилие, чтобы сохранять спокойствие, что не мешало ему, однако, критиковать Муссу нарочито невозмутимым тоном, с язвительными интонациями в голосе, оспаривая все, вплоть до его музыкального вкуса.
Берта в таких случаях не нервничала, а только улыбалась, даже не пытаясь отвечать, так как несправедливость Альбера ей казалась очевидной.
«Ему не может служить оправданием даже сколько-нибудь обоснованная ревность, — размышляла она. — Его раздражает прежде всего то, что я могу восхищаться еще чьим-либо умом, помимо его собственного».
Ей казалось, что за каждым словом Альбера она различает узкие и деспотичные взгляды мужа, намеренного ограничить интересы жены только самим собой, подчинить ее своим вкусам, спрятать от людей. Когда Альбер начинал расхваливать достоинства уединенной жизни, она в этой мудрости не видела ничего, кроме усталости постаревшего мужчины, отказавшегося от сюрпризов и удовольствий свободного образа жизни, которые его жена еще не успела вкусить.
По вечерам, не успевали они выйти из дома, как скучающий вид Альбера уже вызывал у нее раздражение, воспринимался как несправедливость по отношению к ней. Обычно перед уходом Альбер справлялся о малышке и упрекал Берту за ее безразличие. Она говорила себе, что муж для собственного удобства, дабы держать ее в зависимости от себя, будет спекулировать на ее материнских чувствах вплоть до того времени, пока она не достигнет старости. Поэтому недавно проснувшаяся в ней тяга к светской жизни подкреплялась еще и бунтарством, ее притязаниями на независимость.
Берта не задавалась вопросом, действительно ли она любит эти выходы в свет, но не видела никаких причин для того, чтобы отказываться от приглашений. Легкие беседы, атмосфера радушного приема и улыбок воспринимались ею как отдых. К тому же в этом не единожды охаянном Альбером кругу она открывала для себя интересных мужчин; менялись люди, менялись и мнения, истина казалась все менее суровой, а жизнь — все более полной и легкой, и Берта чувствовала себя в какой-то мере освободившейся от деспотичного интеллекта мужа, от тягостной власти негибкой, не всегда приемлемой для нее манеры мышления.
Берта считала необходимым приобщить к развлечениям Андре и пыталась зазвать его в те салоны, куда приглашали ее саму. Она вбила себе в голову, что нужно женить его. Андре казался очарованным девушками, которых описывала ему Берта, и охотно соглашался на встречи, подготовленные в большой тайне; однако во время этих свиданий занимался только Бертой.
— Я уверяю вас, она очаровательна, — сказала Берта как-то раз после обеда, покидая аудиторию, куда она привела Андре, чтобы показать ему мадемуазель Югон. — Большая шляпа ей была бы больше к лицу… Нам будет здесь очень удобно, — проговорила она, входя в кафе-кондитерскую.
Они уселись за небольшой столик и тихими голосами продолжали оживленно беседовать.
— Если вы не женитесь молодым, вы не женитесь никогда.
— Почему вам хочется, чтобы я женился?
— Потому что жениться нужно.
— У меня нет никаких приключений, и я их не ищу.
— Вот эта женщина в вашем вкусе? — спросила Берта, заметив даму, смотревшую на Андре.
— У нее красивые глаза.
— Красивые глаза! Вот, и этим все сказано, так ведь? Но я за вами наблюдаю, шалопай вы этакий! — воскликнула она, ударив его своей большой муфтой.
— Мы забыли заказать чай, — заметил Андре, выпрямившись на стуле, чтобы сделать знак гарсону. — Вы продолжаете кататься на коньках?
— Нет, — ответила Берта.
Она поставила ноги на поперечину стоявшего рядом стула и откинулась назад в плетеном кресле; внезапно замолчав и став рассеянной, она с усталым видом сняла перчатки.
— Этого и следовало ожидать. Ты слишком переутомляешь себя после родов. Каждый день у кого-нибудь в гостях… Ты совершенно не отдыхаешь, — сказал Альбер однажды вечером, когда Берта, одеваясь, чтобы отправиться к Гравьерам, почувствовала вдруг усталость, резко сдернула только что надетые кружевные чулки и легла в постель.
Теперь такого рода усталость она ощущала после любой, даже совсем небольшой прогулки, и особенно к вечеру. Она поздно вставала, снова ложилась отдохнуть после обеда, то и дело сокрушаясь по поводу своего бездействия. Она стала очень раздражительной, пребывала в дурном расположении духа. Желание выезжать уже пропало, хотя при этом она сожалела об отсутствии интереса к тому, что так веселило ее прежде. Она чувствовала себя изменившейся и постаревшей. Мысль о том, что кто-то должен прийти к ней с визитом, мучила ее целый день. Она перестала встречаться со всеми, за исключением Андре. Однажды во время беседы с ним она встала, чтобы скрыть подступившие к глазам слезы.
Она внушила себе, что люди наводят на нее скуку, что она ненавидит свет и что ей мил один лишь покой. Повсюду ей виделись лишь лесть да злоба. Она говорила себе: «Это Альбер разрушил мои иллюзии своей вечной критикой всех наших знакомых, его мрачный ум срывает покровы буквально со всего. Его бесило то, что я радовалась обществу других людей. Раньше я раздражала его своей любовью и своей привязанностью, а теперь его задевает моя веселость, живость, то, что меня постоянно окружают люди».
Она часами лежала на одном и том же месте, лицо ее постоянно искажалось нервной гримасой, которую Альбер, проходя по гостиной, узнавал с первого ззгляда.
В ее сознании всплывали, воскрешая прежние муки, картины давно ушедших в прошлое тягостных дней, сказанное когда-то Альбером слово, его поведение, какой-нибудь, казалось бы, давно забытый эпизод их отношений. «Он никогда не любил меня, — говорила она себе. — Отсюда все беды».
Чтобы освободиться от этих размышлений, она входила в комнату дочери, беседовала с кормилицей, брала малютку на колени, кормила ее, одевала, словно таким образом хотела проникнуться той материнской любовью, о которой говорят, что она способна заполнить все сердце. Склонившись над колыбелью, Берта созерцала немое и неспокойное маленькое существо, пытаясь удержать своим взглядом ненадолго останавливающиеся на ней глаза малышки, в которых, к ее удивлению, уже сквозило что-то похожее на мягкий свет мысли. Вначале все находили, что девочка похожа на Берту и немного на Альбера. Потом она стала напоминать то госпожу Дегуи, то Эмму, то тетю Кристину, после чего лицо ее обрело какие-то новые, совершенно не знакомые и непонятно откуда взявшиеся черты.