Эпиталама
Шрифт:
«Я должен молчать!» — повторял про себя Альбер; он нетерпеливо вскочил, но тут же сдержал себя.
Он посмотрел на Берту и сказал раздраженно:
— Ты плохо выглядишь.
Она взглянула на себя в зеркало.
— Речь идет не о твоей красоте, меня беспокоит твое здоровье. Я скажу Натту, чтобы он пришел тебя посмотреть. Может быть, тебе надо посидеть на диете. Июль в Париже наверняка утомит тебя. Ты могла бы поехать в Нуазик? Родной воздух — всегда лучшее лекарство.
— А ты?
— А
— Нет, я лучше останусь в Париже.
Альбер вошел к себе в кабинет. По улице проехала какая-то тяжелая машина. Он закрыл окно.
Берта повернулась к мужчинам, сидевшим в глубине ложи.
— Вы выходить не будете? — спросила она.
— Уже не стоит, — ответил Кастанье, — антракт закончился.
Он приблизил к Одетте свою небольшую головку с прилизанными светлыми волосами и торопливо добавил:
— Вы можете отодвинуться, если вам слишком тесно.
— Я на минутку встану, — сказал Альбер, задевший своей затекшей ногой кресло Кастанье.
Он остался стоять за спиной Берты и посмотрел в освещенный зал, заполнявшийся зрителями.
— А вон Эрвье, там, возле дамы в голубом, — сказал он, подняв глаза к балкону.
Кастанье придвинулся к Одетте и голосом, каким обычно развлекают детей, проговорил:
— Видите, вон там наверху Эрвье? Вот сейчас он медленно поднял руку в перчатке и взял лорнет. Такое впечатление, что он смотрит на нас.
Он приподнялся, чтобы бросить взгляд на какую-то ложу, но тут свет погас, и в зале сразу воцарилась тишина.
Альбер осторожно сел и вытянул ногу под кресло Кастанье. Потом он привстал, чтобы рассмотреть актера, чей голос ему был незнаком. Снова усаживаясь, он прислонился головой к перегородке, заслоняющей от него происходящее на сцене, и стал внимательно рассматривать лицо Одетты, слабо освещенное отраженным светом сцены.
Одетта сосредоточенно слушала, потом вдруг заглянула в программу и задвигалась, словно ей стало жарко.
Неподвижно обратив лицо к сцене, Берта размышляла: «Он не слушает. Он смотрит на нее. Он думает о ней, а в ней все тянется к нему. Я делаю вид, что не замечаю. Они условились встретиться здесь. Мне это известно. Я чувствую себя выше этих детей. Мне кажется, я старая, терпимая и утратившая способность страдать. У этой актрисы такой вид, словно она верит своим слезам. Ведь можно и в самом деле подумать, что она плачет».
Как только занавес опустился, Берта поднялась; проходя позади Одетты, она взглянула на подол ее платья, и он показался ей разорванным.
Склонившись к Одетте, Альбер сказал очень серьезным тоном:
— Прекрасная пьеса.
— Вам же ничего не видно из своего угла.
— Мне слышно. Можно все хорошо себе представлять, внимательно
Кастанье, стараясь не привлекать внимания, взял свою соломенную шляпу и пробормотал:
— Схожу поприветствовать чету Николье.
Берта быстро взглянула на Альбера и Одетту. Внезапно ей пришла мысль выйти, оставить их одних, как бы желая убедить себя в своем безразличии и бросить жестокий вызов судьбе.
Она легонько толкнула дверь ложи.
В коридоре, где ей в глаза ударил яркий дневной свет, она натолкнулась на Кастанье. Он смотрел на молодую женщину с изумительно белым лицом под большой розовой шляпой, приближавшуюся к нему маленькими грациозными шагами.
Рядом открылась дверь одной из лож. Из нее медленно выплыл пузатый мужчина с бородой и прислонился к стене, держа руки в карманах и покачивая головой.
Берта посмотрела на розовую шляпку дамы и узнала в ней ту, которую она сама недавно хотела купить. Она пожалела о том, что не купила ее, хотя выглядела шляпа странновато.
Берта быстро удалилась, опасаясь, как бы Альбер не последовал за ней. Затерявшись в толпе, она поднялась по небольшой лестнице и оказалась в другом коридоре, запруженном самыми разными людьми, которые, однако, казалось, все знали друг друга и непрерывно двигались, но трудно было понять, убегали они друг от друга или, наоборот, искали встречи.
Возвращаясь обратно, Берта остановилась на верхней ступеньке лестницы; взглянув в нижний коридор, она заметила там облокотившегося о перила Кастанье. Он разговаривал с женщиной в розовой шляпе.
«Какое у него глупое выражение лица!» — подумала Берта.
Она посторонилась, пропуская мужчину в дрянном костюме каштанового цвета, который с брюзгливым и надменным видом медленно спускался по ступенькам.
«Сколько тщеславия у всех этих мужчин! — подумалось Берте. — Причем тщеславия злобного, у одних скрытого, у других — явного. Их лица меняются только тогда, когда они разговаривают с женщинами. Кастанье стало бы стыдно, если бы он узнал, что я его вижу». Вспомнив выражение лица Альбера, когда он наклонялся к Одетте, Берта подумала: «Ну а его я разве знаю лучше, чем этих вот прохожих?..»
Ей вспомнилось время, когда она, совсем еще юная девочка, вырывалась из его объятий, страшась его поцелуев.
«Да, конечно, знаю, — подумала она, стремительно спускаясь по лестнице, словно все еще убегая от отвратительного зрелища. — Суть его я поняла уже давно. Эта его сегодняшняя холодность, которую он пытается представить мне, как новый этап любви, является не чем иным, как пресыщенностью и извращенностью… Почему он хочет отправить меня в Нуазик? Если бы я сейчас неожиданно вошла в ложу, то увидела бы его таким, каким он бывает для других.