Эмир. Его одержимость
Шрифт:
Эрен оборачивается. В его глазах смесь боли и разочарования. Кажется, что он готов меня придушить собственным руками. Понимаю, ему от моих чувств ни холодно и ни жарко, а вот головной боли прибавится.
— Ты с ума сошёл.
— Возможно. Но если так и есть — я рад, что именно с ней.
Он хмыкает, отворачивается к окну. А я в этот момент понимаю: даже если весь мир будет против — я не отступлю. Вражда закончится. Или с нашей свадьбой. Или с новой войной. Но я уже сделал выбор.
— Она знает, кто ты на самом деле? — Эрен спрашивает, бросает через плечо напряженный
— Нет, — коротко отвечаю. — Я с ней под другим именем.
Он резко оборачивается. В этом движении военная выправка, жесткость, отточенная годами на посту. Глаза сверкают стальным блеском, будто он выносит приговор без суда и следствия. Челюсть сжата, скулы заходят — признак бешено клокочущего гнева, который Эрен всегда старался держать под контролем. Он прокурор до мозга костей: собранный, хладнокровный, рациональный. Но сейчас передо мной не просто человек закона — передо мной мой брат, у которого под кожей бурлит всё, что он пытается не показать.
Он шаг за шагом сокращает расстояние, словно загоняет подозреваемого в угол. В этом нет угрозы, есть власть. Неофициальная, но неоспоримая. Его пиджак чуть съехал с плеча, галстук ослаблен, но от этого он не кажется расслабленным, наоборот, как будто готов сорваться с тормозов.
— Я всегда думал, что ты умнее, — сквозь зубы бросает он. — Ты не имеешь права играть с её жизнью. Особенно с её.
Его голос ровный, но в нём слышится всё: забота, тревога, разочарование и что-то совсем не профессиональное — почти страх. Страх за меня. За неё. За то, к чему мы идём, не понимая, чем это всё закончится.
— Я защищаю её, — наконец произношу. — Потому и не говорю. Слишком рано ей знать правду.
— Нет, Эмир. Ты защищаешь себя, — Эрен делает шаг ко мне, лицо его почти вплотную к моему. — А когда правда вылезет наружу — как думаешь, кого она возненавидит первым?
Молчу, потому что сказать нечего. Любое слово сейчас, как пощечина самому себе. В первую очередь Рания возненавидит меня. Она даже слушать не станет, рубанёт с плеча, как умеет. А я не готов это потерять.
Мне безумно нравится то, что между нами. Это хрупкое, тонкое и настоящее. Очень ценно, когда на тебя смотрят, не просто влюблено, а как на что-то лучшее, чем ты есть. Рания так смотрит на меня. Наверное, даже мать в своё время не смотрела с таким трепетом. И я хочу сохранить у неё этот взгляд. Сберечь, как реликвию. Пока могу.
Эрен хмыкает, поправляет пиджак, дёргает за край галстука и, обойдя меня как помеху, уходит. У него, наверное, действительно дела поважнее, чем копаться в душевных терзаниях брата. Он свою миссию выполнил — пробудил совесть, всколыхнул сомнения. Теперь мне с этим жить.
Всю ночь ворочаюсь, бессонница сдавливает виски. Мысли не отпускают, как рассказать Рании правду и при этом не потерять её. Слова перебираю, как шифр к замку, который, возможно, не откроется никогда. Всё кажется неправильным. Недостаточным. Опасным. Чем дольше думаю, тем яснее одно: шансов почти нет. На нас с самого начала стоял запрет, как на чужое, ворованное счастье.
Даже если она простит, даже если
Утром просыпаюсь задолго до будильника. Внутри всё гудит — усталость, тревога, странная ломота между рёбер. Ночь была бессонной, мысли крутились как сорвавшийся лифт. Хватаюсь за идею сходить в спортзал, как за спасательный круг. Нужно сбросить груз ночных тревог, очистить голову, встряхнуть себя до состояния спокойствия.
Потом завтрак. Хочу пригласить Ранию в хорошее место, чтобы просто быть рядом. Поговорить. Посмеяться. Посмотреть на неё и запомнить каждый миг. Впереди Новый год, и мне невыносимо хочется встретить его с ней.
А потом… потом я расскажу ей всё. Раскрою карты, приму её выбор, каким бы он ни был. Но сначала воспоминания. Тёплые, светлые. Те, что будут греть душу, даже если всё пойдёт прахом.
Паркуюсь у подъезда Рании, глушу двигатель, выдыхаю. В голове крутятся мысли о завтраке, о том, как хочу видеть её лицо, когда протяну чашку с кофе. Тянусь за телефоном, собираюсь набрать, но тут замечаю её.
Она идёт не одна.
Сердце замирает, а потом с оглушающей силой начинает стучать в груди. Пристально наблюдаю за парочкой. Какой-то парень рядом. Смеются. Она бьёт его кулачком в плечо — привычно, легко. Он ловит её руку, не отпускает. Держит руку моей Рании.
Что-то вспыхивает внутри. Гнев. Ревность. Дикая, первобытная злость, которую не остановить. Сжимаю зубы до хруста челюсти. Всё тело натянуто, как струна. Я чувствую, как меня трясёт.
Он смеет касаться её. Он дышит рядом с ней, наверное, смотрит на неё слюнявым взглядом. А она улыбается. Беспечно. Как будто не догадывается, что каждый её смех в этот момент рвёт меня на куски.
Я выхожу из машины и срываюсь с места. Плевать, кто он такой. Плевать, почему он рядом. Он тронул её. А значит — перешёл черту. Во мне бушует жгучее желание переломать ему пальцы и вообще руку, чтобы не восстановился, чтобы знал, чужое лапать нельзя, усвоил урок на всю жизнь.
— Кемаль! — Рания замечает меня первой. Щёки у неё вспыхивают румянцем, а вот её спутник, наоборот, мгновенно мрачнеет.
Я медленно подхожу, растягиваю губы в приветливой улыбке, обвиваю рукой её талию, словно не даю усомниться — она моя. Смотрю парню прямо в глаза, не улыбаясь. Просто смотрю. Чтобы понял.
Чмокаю Ранию в щёку. Не просто, ставлю будто печать. Она кидает на меня укоризненный взгляд, краснеет, но не отстраняется, наоборот, прижимается ближе. Как будто сама не замечает, как тянется ко мне.
— Я соскучился, — шепчу, опуская голову к её виску. — И решил, что нам стоит позавтракать вместе. Где-нибудь, где вкусно и спокойно.
Смотрю ей в глаза — тёплые, светящиеся, в которых хочется утонуть. Она кивает, улыбаясь, с той особой радостью, что бывает только от маленьких, но значимых моментов.