Эмир. Его одержимость
Шрифт:
— Я заказывал морепродуктами, и с курицей и ананасом. Ты не говорила, какую хочешь, — Кемаль ставит на стол коробку с пиццей и подмигивает.
— Фу, ананасы, — смеюсь я, — но за попытку угодить, плюсик в карму.
Мы сидим на полу в его гостиной, на ковре, с пиццей, суши и двумя стаканами колы. В комнате горит мягкий свет от торшера, на фоне играет спокойная музыка. Я босиком, в его мягком худи, он дал его сразу, как только мы пришли, сказав, что «так будет уютнее». И правда, так уютнее.
— Ну что, будущий врач, — Кемаль откидывается назад, облокачивается на ладони. —
Я кладу кусок пиццы обратно в коробку, облизываю пальцы, задумываюсь. Этот вопрос в последнее время как навязчивая песня, крутится в голове, но ясности нет.
— Я хочу быть хорошим врачом. Но не просто из тех, кто работает по алгоритмам и закрывает смену по расписанию. Я хочу быть той, кому пациенты доверяют. Чтобы по взгляду могла понять, где боль. Чтобы даже в самых запущенных случаях не теряла веру.
— Мечтаешь открыть свою клинику?
— Нет. Я не про бизнес. Я про людей. Хочу в больнице, где тяжело, где нужно быстро принимать решения. Возможно, даже в приёмном покое. Знаешь, как в сериалах — шум, носилки, крики, а я стою в центре, спокойная и чёткая. Я умею быть чёткой, когда надо.
Я замолкаю на секунду, делаю глоток. Улыбаюсь, замечая улыбку Кемаля. Он, в отличие от моей родни, не фыркает, не пытается навязать мнение, что частная практика лучше, чем работать в больнице. Он словно понимает, о чем я.
— А ещё… хочу когда-нибудь семью. Но позже. Когда встану на ноги. Не хочу раствориться в быте и потерять себя. Мне важно сначала найти себя как профессионала. Хочу быть женщиной, которой гордятся.
— Пациенты?
— И они. Но в первую очередь — мои дети. Чтобы однажды, если у меня будет дочка, она могла сказать: «Моя мама — врач. Она спасает людей. И при этом готовит самую вкусную яичницу в мире».
Кемаль смеется, склонив голову набок. Берет стакан с колой, делает глоток, облизывает губы. Я непроизвольно обращаю внимание на это движение. Он замечает мой взгляд, усмехается. Внутри все трепещет от неясного предвкушения.
— А ты? — спрашиваю я. — Какие у тебя планы? Кроме как кормить меня ананасами? — беру кусок пиццы с курицей и ананасами, откусываю. Кемаль криво усмехается, но прежде чем он ответит, я добавляю:
— Только если хочешь говорить. Я понимаю, ты не из тех, кто вываливает душу при первом удобном случае.
— Мои планы связаны с тобой, — Кемаль улыбается очаровательно, почти мальчишески, но в его бушующая буря разных эмоций, что я на секунду замираю. — Хочу с тобой встретить весну.
— Мы ещё Новый год не отпраздновали, а ты уже про весну, — фыркаю, снова тянусь за кусочком пиццы. — Почему весна?
— Весна — это как… обновление, — Кемаль склоняется ближе, опираясь локтем на спинку дивана. Его голос — чуть ниже, теплее. — Новый этап. Я хочу, чтобы и мы с тобой… шагнули дальше. В настоящие отношения.
У меня внутри будто струна натянулась. Секунду назад я жевала пиццу, а сейчас не могу ни проглотить, ни вдохнуть нормально. Приподнимаю бровь с иронией, чтоб не выдать эмоции, хотя щеки пылают, будто кто-то поднёс к ним спичку. И ладони вспотели.
Он говорит аккуратно, без давления, но
Я опускаю взгляд, прикусываю губу. Так легче собраться с мыслями. Он мне нравится. Сильно. Может, даже слишком. Слишком, чтобы продолжать притворяться, будто всё под контролем.
Он наклоняется ближе, его взгляд задерживается на моём лице. Потом большим пальцем нежно стирает капельку соуса с уголка моих губ. Я замираю, ловлю его прикосновение кожей, и дыхание сбивается.
— Соус, — шепчет он, а потом, не спеша, дерзко облизывает палец.
Всё внутри у меня сжимается в тугой комок, а потом плавится. Я буквально чувствую, как становлюсь мягкой и уязвимой, как растаявшее мороженое в солнечный день.
— Ты опасен, — шепчу я, едва слышно, отворачивая лицо, чтобы не выдать себя полностью.
— Рания, — Кемаль мягко касается пальцами моего подбородка, поворачивает моё лицо к себе. Его взгляд потемнел, стал почти хищным. В нем желание, не скрытое, не прикрытое маской. Он смотрит так, будто я — единственное, что ему нужно в этот момент. И от этого взгляда меня одновременно бросает в жар и в легкий страх. — Я хочу тебя.
Сердце резко дергается. На вдохе не хватает воздуха. Он произнёс это спокойно, почти шепотом, но его голос отдается во мне вибрацией. Я отвожу глаза, чувствую, как горят щеки. Руки начинают нервно мять ткань худи.
— Я не готова, — выдыхаю, честно, не пытаясь играть взрослую или опытную. — Ты мне нравишься, очень, но… это всё слишком быстро.
Он не отступает, не делает резких движений, не обижается. Напротив, улыбается искушающе, мягко, как человек, который знает себе цену и умеет ждать.
— Позволь мне просто целовать тебя и трогать, — шепчет, его голос становится ниже, обволакивает. Эта улыбка — оружие массового поражения. Теперь я понимаю, как легко девчонки теряют голову от таких мужчин. От харизмы, от внимательности, от умения правильно прикоснуться и вовремя замолчать.
Я не знаю, что страшнее — пустить его ближе или удержать дистанцию. Но точно знаю одно: он умеет быть не просто желанным, а необходимым. С ним хочется быть слабой и трепетной.
Кемаль подается вперед, обхватывает ладонью мой затылок, пальцы мягко погружаются в волосы, и целует. Напористо, требовательно, но в этой требовательности, ни капли грубости. Я не пугаюсь его порыва, не отстраняюсь, наоборот, даю ответ, глаза закрываю. Я будто проваливаюсь в этот поцелуй.
Это не просто прикосновение губ — это жаркое дыхание на щеке, это движение языка, тонкое, будто бы случайное, но намеренное. Это стук сердца, которого я не могу унять. Это дрожь в пальцах, которые цепляются за край пледа, и это внутренняя борьба, которая становится всё слабее. Целоваться и трогать — это вроде бы шалость, как игра на грани, почти детская, но мы уже не дети. И всё, что происходит, совсем не кажется игрой.