Эмир. Его одержимость
Шрифт:
— Пока, — говорит парень. Но мне кажется, его голос звучит тише, чем раньше.
Я беру Ранию за руку, переплетаю наши пальцы, веду её от подъезда. Только когда оказываемся вне досягаемости чужих ушей, она тихо, с полузабавным укором шепчет:
— Я думала, ты ему сейчас шею свернёшь. У тебя был такой взгляд…
— Не скрою, было желание, — усмехаюсь. — Но сейчас… отпустило.
— Ты псих, — фыркает она.
— Никогда этого не отрицал, — отвечаю, подмигивая.
9
В кафе почти пусто. Пространство тихое, как будто само утро решило не шуметь, не мешать нам. Мы садимся в уголке, подальше от чужих глаз, и я чувствую, как во мне еще пульсирует не утихшая злость. Делаем заказ, почти не глядя в меню, уже знаем вкусы друг друга. Только в напитках снова расходимся: она выбирает свой очередной эксперимент — капучино с малиной, а я, как всегда, черный кофе. Горький. Настоящий. Как то, что я сейчас чувствую внутри.
— А кто это с тобой был? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но внутри всё еще бурлит.
Официант быстро приносит заказ, расставляет чашки и тарелки, сразу ретируется прочь. Рания закатывает глаза, делает глоток и ставит чашку на блюдце с мягким стуком.
— Сосед, — отвечает просто. — Хороший парень. Не о том ты думаешь.
Я молча киваю, но взгляд всё равно цепляется за её лицо. Улыбка у неё спокойная, но я вижу, она чувствует, как во мне скребется ревность. Ее взгляд тяжелеет, становится маслянисто-теплым, и ощущаю, как по спине пробегает знакомый холодок.
— А вот мне он показался слишком довольным, — бросаю, почти шиплю. — Словно считал себя особенным. Словно знал, что может дотронуться до тебя.
— Не все вокруг сходят с ума при виде меня, — мягко парирует она. — В отличие от некоторых.
Я ухмыляюсь. Медленно, лениво, с таким выражением, которое говорит больше, чем любые слова. Уголки губ поднимаются, как будто я смакую её реплику, принимаю её как комплимент, даже если сказано было с уколом. В её голосе я слышу подтекст, и он мне нравится.
Наклоняюсь ближе, локтем упираюсь в стол, подперев подбородок рукой. Смотрю на неё снизу вверх — дерзко, как на свою собственность. В этом взгляде всё: и притяжение, и обладание, и нескрываемая гордость за то, что она сейчас сидит напротив, в этом кафе, среди всех мужчин — со мной.
— Я не изображаю пай-мальчика, — говорю прямо, глядя ей в глаза. — И никогда не буду. Если хочу — показываю это. Не вижу смысла притворяться.
Я наклоняюсь чуть ближе, и под столом моя нога касается её. Медленно, почти лениво, с внутренним жаром во взгляде я провожу ногой по ее ноге, ловлю реакцию. Она замирает, но не отодвигается. Напротив, смотрит на меня с тем взглядом, в котором нет страха. Есть вызов. И ещё что-то, от чего мне хочется рвануться через стол, поцеловать её прямо здесь дерзко и откровенно, забыв о приличиях.
— В данный момент я хочу тебя. Сейчас. Целиком.
— А в следующий момент? — шепчет она, играя краем салфетки. —
Я напрягаюсь. Под кожей шевелится правда, которую не хочется говорить. Но и врать — не могу. Сейчас не тот момент, чтобы раскрывать истину. Чуть позже.
— Всё, что у нас есть… мне не надоест. — Смотрю ей в глаза. — Я не знаю, как это объяснить. Ты, как привычка, которую я не хочу бросать. Как воздух, которым я только начал по-настоящему дышать.
— А ревность — часть комплекта? — спрашивает с полуулыбкой.
— Нет. Это... побочный эффект. — Я отвожу взгляд, но на секунду. — Просто я не могу спокойно видеть, как на тебя смотрят другие. Особенно когда знаю, как ты пахнешь, как дрожишь, когда я к тебе прикасаюсь, как звенит голос, когда ты шепчешь моё имя...
Она прикусывает губу, чуть откидываясь назад. В её глазах вспышка, она зеркалит мои чувства, во взгляде тоже начинает разгораться нешуточное пламя. Она манит к себе. Зовет за собой. Притягивает сильнее, чем какие-то там магниты. И я понимаю: ещё чуть-чуть, и я сорвусь. Всё-таки сорвусь. Схвачу ее и унесу в пещеру, как дикарь, чтобы насытиться своей женщиной.
Но я держусь.
Потому что хочу, чтобы этот момент длился бесконечно, как и другие, которые возникают между нами. Хочу, чтобы она запомнила не только мой жар, но и мою выдержку. Потому что, несмотря на огонь внутри, с Ранией я хочу быть правильным. Настоящим. До конца.
— Рания… — начинаю, готовясь к серьёзному разговору, к объяснению, к признанию. Я смотрю на неё сдержанно, почти осторожно, будто боюсь спугнуть что-то хрупкое, что возникло между нами. Но она вдруг перебивает меня.
— Давай мы сделаем это! — выпаливает и смотрит в глаза с такой странной смесью — страха, решимости и той самой упрямой дерзости, от которой я схожу с ума.
У меня на мгновение пропадает дар речи. Я просто смотрю на неё. И вижу, как внутри неё всё дрожит. Её грудь вздымается чаще, пальцы крепче сжимаются в кулак, а взгляд… Боже, в этом взгляде целая буря. Сомнение, возбуждение, паника, предвкушение.
— Ты уверена? — прищурившись, осторожно спрашиваю, до конца не испытывая уверенности, что она говорит о близости на полном серьезе.
— Да. Сегодня. Сейчас.
И это сводит меня с ума. В этом нет пошлости. Это не про тело — это про доверие. Про желание быть ближе, сильнее, глубже. Она не просто хочет близости. Она готова прыгнуть в омут с головой — в меня, со мной.
Я сглатываю, сдерживая импульс схватить её прямо здесь. Потому что могу. Потому что хочу. Потому что она — это уже не просто симпатия. Это уже потребность.
Рания резко встаёт. Стул за её спиной падает с грохотом — словно рушатся границы. Несколько человек оборачиваются, официантка замирает с блокнотом в руке. Но нас это не волнует. Мир вокруг сужается до одного импульса — её. Моей Рании, у которой сейчас горят глаза, как у дикого зверька, вырвавшегося из клетки.