Эмир. Его одержимость
Шрифт:
Кемаль угукает мне в трубку, обещает быть скоро. Его голос звучит спокойно, но я знаю, он тоже немного волнуется, хоть и не показывает вида. Не так, как я, конечно, у него всё-таки не братья с гипертрофированным чувством чести и контроля. Но он тоже понимает, что мы медленно приближаемся к границе, за которой будет всё по-взрослому.
Я сажусь за наш столик у окна, цепляюсь взглядом за пешеходов, за лица в толпе. Сегодня в голове особенное настроение: хочется не прятаться, не вздрагивать от каждого звонка в дверь, не искать взглядом, кто увидит нас вместе.
Я хочу
Вот это будет тот ещё квест. Он с ума сойдёт от мысли, что у меня появился парень. Хотя, если подумать… пусть порадуется, что это не какой-нибудь голубоглазый Иван с распахнутой душой и борщом по воскресеньям. У Кемаля хотя бы кровь подходящая, пусть и характер взрывной.
Я улыбаюсь, представляя лицо брата. Уже чувствую, как он будет сверлить Кемаля взглядом, как задаст сотню вопросов, от "где работаешь" до "если обидишь — похороню без следа". Но я не боюсь этого момента. Я просто хочу быть готова. И чтобы рядом был тот, кто готов стоять за меня.
— У меня такое ощущение, что ты пригласила меня на смотрины, — Лина плюхается напротив, сбрасывая с плеча сумку и кладёт телефон экраном вниз, как будто в знак полной вовлеченности в происходящее. — И, честно, умираю от любопытства. Я тебя знаю пять лет, и впервые ты меня знакомишь с парнем, с которым у тебя всё предельно серьёзно… знаю-знаю, у тебя по-другому не бывает. Либо в омут с головой, либо «расходимся, как в море корабли».
Я усмехаюсь, подношу чашку ко рту, но прежде, чем сделать глоток, с наигранной строгостью говорю:
— Он тебе понравится. У него харизматичная улыбка, только, чур, глазки не строй. Парень прочно занят. Моё, понимаешь?
Лина театрально закатывает глаза:
— Ой, да не переживай ты так! Лучше скажи… У него братья свободные есть?
Я замираю. Вопрос вроде бы простой, шуточный, но цепляет меня за живое. Я вдруг понимаю, что не знаю ответа. О семье Кемаля — тишина. Ни тебе фото из детства, ни рассказов про «а вот мой младший брат…» или «мама у меня та ещё штучка». Всё дозировано. В меру. Словно он впускает меня в дом, где можно посидеть в гостиной, но до спальни и кладовки путь пока закрыт.
— Знаешь, — говорю, медленно ставя чашку на блюдце, — я, честно говоря, не уверена. Мы про его семью как-то… особо не говорили. Или, вернее, он не особо делится. Не так, как я — "а вот мои братья, а вот как в детстве мы курагу сушили". Он больше о себе, но всё немного отстранённо. Словно что-то держит в себе.
— Ну, это ещё не значит, что у него тайная семья в Воронеже. Может, просто человек с границами. Что, кстати, в наше время — роскошь.
Я киваю, но внутри всё равно нарастает тревожный осадок. Я знаю, как много я ему отдала — мыслей, чувств, воспоминаний, даже страхов. А он… он вроде рядом, но будто стоит на своей территории, за прозрачной стеной, за которой всё ещё скрыто.
И тут ловлю себя на мысли, что прежде чем знакомить Кемаля с семьей,
— Ты хоть знаешь, кто он такой? — тянет Лина, хрипловато, будто боится нарушить хрупкое равновесие, как хрустальную чашу. Её глаза, полные тревоги и... почти страха, неотрывно следят за вошедшим мужчиной.
Я усмехаюсь, слегка прикусывая нижнюю губу, чувствую, как лицо заливает тепло — от воспоминаний, от предвкушения.
— Конечно, знаю, — отвечаю с той лёгкой насмешкой, какой говорят влюблённые, уверенные в своих чувствах. — Он тот, кто заставляет моё сердце биться быстрее.
— Боюсь, твоему сердечку придётся остановиться, — глухо шепчет Лина.
Я моргаю. Сердце сбивается с ритма, но не от его появления — от её интонации. Она не шутит. Вид подруги подсказывает мне, что ситуация серьезная.
— Что ты несёшь?
Лина не отвечает. Она медленно поворачивает телефон экраном ко мне. Её руки чуть дрожат. Я опускаю глаза на ее мобильник, читаю статью и не сразу понимаю, что именно читаю. Потом еще раз. Новость. Фото. Заголовок. Имя. Фамилия. И в одно мгновение весь мой мир рушится.
Моё дыхание сбивается и теряется на полпути выдоха. Пальцы моментально холодею, удушающий комок подступает к горлу. Я читаю это имя снова и снова, не веря глазам. В голове гул, как после взрыва. Бесформенный гул боли, ужаса, недоверия. У него фамилия… их фамилия. Фамилия, которую в моём доме произносили только со злобой. Фамилия, за которой кровь. Фамилия, которая проклятие.
Медленно поднимаю глаза. Он стоит всего в нескольких шагах. Мой Кемаль. Мой… Эмир?
Выглядит уверенным и спокойным. Не просто спокойствием мужчины, знающего себе цену, а спокойствием хищника, который чувствует запах крови и знает: его не остановить. Он не спешит, не суетится — ему незачем. Весь мир играет по его правилам.
Он улыбается мягко, почти ласково, той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени. Но теперь мне кажется, что это не улыбка вовсе, а хищный оскал. Уверенность в глазах — та же, но в ней я будто нет было нежности. Только огоньки, похожие на злорадство. На торжество.
К этому мужчине я задыхалась от желания. Этим именем я шептала свои чувства в темноте. К нему я прижималась, как к спасению. Он для меня все и даже больше. Он тот, который заставляет меня дышать, жить…
А теперь он — враг. Враг моей семьи. Враг моего мира.
И самое страшное — я не хочу от него отказываться. Не могу.
Знакомство с подругой прошло на удивление гладко. Лина, собравшись в долю секунды, с тем самым хладнокровием, которое ей ещё пригодится в операционной, моментально включила обаяние. Эмир — или всё же Кемаль? — вежливо и безукоризненно отвечал, был обаятелен, внимателен. Очарован, но не ослеплён. И слава богу. Или нет?
Наверное, было бы проще, если бы он влюбился в Лину. Мы бы расстались, я бы страдала, страдала, а потом… возможно, забыла. Хотя вряд ли. Потому что первого мужчину не забывают. Особенно если ты отдала ему больше, чем просто тело.