Элита

Салах Алайна

Я саркастично усмехаюсь. То, чего я всегда подспудно боялся, развернулось ко мне лицом: потаённый страх разочаровать отца. Недавно это бы меня раздавило, а сейчас… Не знаю, что так сильно на меня повлияло: утренние слова Лии или глубокая эмоциональная разрядка, но где-то внутри надёжно укоренилось знание, что повторись всё заново — по-другому я бы точно не поступил. А если так — то есть ли смысл себя грызть?

— Вчера ты называл меня своей гордостью, а сегодня выражаешь надежду, что я хоть немного осознаю последствия того, что сделал. — Повинуясь импульсу, я поднимаюсь на ноги. — Да я,

блядь, порой мечтаю стать идиотом, чтобы понимать чуточку меньше! Каждый день просыпаюсь с ощущением груза на плечах — груза твоих ожиданий. И вчера наконец настал тот день, когда мне удалось ненадолго его скинуть… А что делаешь ты? Всеми силами пытаешься взвалить его на меня снова.

— О каких таких неимоверных ожиданиях ты говоришь, Леон? — тон отца становится снисходительно-наставническим. — Я когда-нибудь заставлял тебя делать что-то против воли?

— Нет, не заставлял. Скорее мастерски внушал, когда сетовал о том, какой раздолбай вышел из Макса, а меня при этом называл своей единственной надеждой и гордостью. С самого детства я только и слышу о том, какой я взрослый, ответственный, надёжный и какой молодец, если не совершаю импульсивных поступков. Как будто удобство и предсказуемость — мои главные достоинства! Разумеется, я сам виноват, что принял это на веру и из года в год пытался соответствовать… А вчера я чуть не убил человека. И это было вопиюще безответственно… Как думаешь, что это обо мне говорит?

Повисает молчание. Негодование во взгляде отца гаснет, ему на смену приходит растерянность.

— Не знаю, — тихо выговаривает он. — Ты мне скажи…

— Я далеко не идеален, и у меня тоже есть тёмные стороны. Как и у всех. И если я продолжу жить как жил раньше, вероятно, придёт день, когда моя тёмная часть снова выйдет из-под контроля. И, возможно, последствия будут ещё более плачевные, чем сейчас.

Снова молчание.

— И как я могу тебе помочь?

Мотнув головой, я с шумом выдыхаю. Впервые мне не так важно, что отец обо мне подумает. Впервые важнее, как чувствую я.

— Не нужно меня отчитывать. Я сам себе самый суровый судья.

— Я тебя понял, — отец говорит тише и участливее, словно осознал масштабы моей внутренней проблемы. — Что ещё?

— Лия. — Я снова смотрю ему в глаза. — Если Морозовы решатся на открытую конфронтацию — она должна быть максимально защищена. Лия не сделала ничего предосудительного — можешь быть уверен.

— А если она захочет написать заявление на Дениса? Ты же понимаешь, что тебе светит встречный иск.

— Значит, нужно будет искать хорошего адвоката. В университете он сейчас персона нон-грата, так что свидетелей против него найдётся немало.

— Меня заботит, как это отразится на тебе, — сейчас, когда спущен пар, в голосе отца отчётливо слышна тревога. — Если накажут Дениса, то и тебя тоже. Ты не можешь этого не понимать.

Мне почти удаётся улыбнуться.

— Предлагаю решать проблемы по мере их поступления.

Решив, что разговор исчерпан, я иду к двери.

— Ну и последний вопрос, — догоняет меня на полпути. — Что со свадьбой?

— Её не будет. На это есть масса причин.

— И Лия, я так понимаю, главная из них?

Ничего не ответив, я берусь за дверную ручку. Есть вариант,

что отец снова попросит оценить всю серьёзность моего выбора, а я не готов говорить ещё и об этом. Впервые в жизни не хочется ничего ни обдумывать, ни взвешивать. Хочется просто жить.

63

Лия

После ухода мамы я проваливаюсь в беспробудный сон: измождённые тело и мозг требуют немедленного восстановления.

Когда я открываю глаза, за окном уже темно. Подушка под щекой мокрая, мышцы ног потягивает — то ли от танцев, то ли из-за секса. Улыбнувшись, я перекатываюсь на спину. Предпочту думать, что виноват Леон.

Потянувшись, я щёлкаю прикроватным выключателем и обнаруживаю тарелку бутербродов и чашку с остывшим чаем, стоящих на тумбочке. Заходила мама.

Получив напоминание о естественной нужде, желудок требовательно урчит. Не долго раздумывая, я хватаю бутерброд и жадно откусываю. М-м-м… Сколько я проспала, если так сильно проголодалась? Часов пять-шесть — не меньше.

Не переставая жевать, нащупываю телефон под подушкой и подношу к глазам. На экране горят шесть непрочитанных сообщений и пять пропущенных звонков. Я просматриваю уведомления, ища заветное имя. Леон написал четыре часа назад.

«Как ты? Как прошёл разговор с мамой? Позвони, когда сможешь».

Отложив надкусанный бутерброд, я подношу смартфон к уху и тут же его опускаю. В этот момент в дверь вежливо, но настойчиво стучат.

Смахнув крошки с футболки, я вскакиваю с кровати и бросаюсь к зеркалу. Распускаю волосы, забранные в неряшливый пучок, тру глаза, постукиваю по щекам, рассчитывая, что эти манипуляции немного освежат мой помятый от сна вид. Потому что уже заранее знаю: на пороге — он.

— Привет! — распахнув дверь, я натыкаюсь на пронзительный синий взгляд. Леон стоит, прислонившись к косяку, на губах застыла ироничная улыбка. Такая, словно он в курсе моих торопливых попыток прихорошиться.

— Можно войти?

Покраснев, я отступаю в сторону и с досадой вспоминаю, что уже неделю толком не убиралась в комнате.

— Да, конечно.

Леон неторопливо подходит к комоду и, оглядев завалы книг, берёт вязаного щенка, подаренного бабушкой.

— Я написал тебе, но ты не ответила. Решил, что ты спишь, поэтому больше не стал беспокоить. — Вернув игрушку на место, он оборачивается и смотрит мне в глаза. — Как прошёл разговор с Ингой?

Я отвечаю не сразу, залюбовавшись тем, насколько офигенно он выглядит. Чёрные волосы, падающие на лоб, оттеняют яркую радужку, как и серая футболка, под которой, как я теперь знаю не понаслышке, скрывается твёрдый пресс. Очень и очень твёрдый…

— Прошёл лучше, чем я полагала, — фальшиво кашлянув, я заставляю себя снова сосредоточиться на его лице. — Начало было, мягко говоря, паршивым, но потом… Потом мама, кажется, услышала меня и поняла.

— Я рад. У нас с отцом аналогично.

— Здорово, — говорю я, просияв от облегчения. Самый большой мой страх — это то, что Леон пострадает из-за своего вмешательства. — Так значит, самое страшное уже позади?