Экспресс 'Надежда'

Гацунаев Николай Константинович

Несколько дней он не притрагивался к еде. Лежал лицом к стене, ни на что не реагируя, ничего не слыша. И вспоминал, вспоминал, вспоминал...

Турткуль. Белые домики над бурливой ширью Амударьи. Колесные буксиры с караванами барж. Резкие крики чаек. И небо. Бездонное. Голубое. Влекущее. Летом они с Мишкой Курбатовым целыми днями пропадали на реке. Ставили подпуски на сомов, удили на затонах золотистых сазанов, гоняли на плоскодонке вверх до Шарлаука и вниз к Чалышу, Кипчаку, Каратау.

Было в Курбатове что-то притягательное, завораживающее, внушающее восхищение и потребность подражать. Неистощимый на выдумки, всегда чем-то увлеченный,

к чему-то стремящийся, он был насыщен такой неиссякаемой энергией, что невольно заряжал ею других.

Бородатые казаки-старообрядцы, глядя на него, одобрительно качали головами: "Непоседа малый. Живчик". Грудастые речники в тельняшках и широченных суконных клешах посвойски хлопали Мишку по спине: "Ртуть-парень!"

И только Иван знал Мадьяра Курбатова другим: притихшим, задумчиво молчаливым. Бывало такое нечасто, но уж если случалось, вывести Мишку из этого состояния было непросто. Он мог часами лежать где-нибудь на травянистом пригорке, зачарованно глядя в небо, словно видел там что-то такое, чего никому, кроме него, увидеть не дано. Расспрашивать его в такие минуты было бесполезно, Иван знал это и ни о чем не спрашивал. Лишь однажды в городском парке, где они вдвоем готовились к выпускным экзаменам, он захлопнул учебник, обнаружив, что Мишка его не слушает, и возмущенно уставился на товарища. Тот сидел, прислонившись спиной к стволу старой акации и сквозь ажурную, перемежающуюся белыми кистями цветов зелень смотрел вверх, в безоблачное весеннее небо.

– Что ты там узрел?
– с обидой спросил Иван.

С минуту Мишка молчал. Потом, все так же не меняя позы, вдруг начал читать стихи.

...И маленький тревожный человек

С блестящим взглядом, ярким и холодным,

Идет в огонь. "Умерший в рабский век

Бессмертием венчается - в свободном!

Я умираю - ибо так хочу.

Развей, палач, развей мой прах, презренный!

Привет Вселенной, Солнцу! Палачу!

Он мысль мою развеет по Вселенной"

– Твои?
– недоверчиво спросил Иван. Курбатов покачал головой.

– Бунин. Здорово, правда? Маленький тревожный человек...
– Мадьяр помолчал, мечтательно зажмурив глаза.
– А на всю Вселенную замахнулся.

– Это ты о ком?
– Иван отложил книгу.

– О Джордано Фелиппо Бруно.

– И стихи о нем?

– О нем.
– Мишка подобрал учебник тригонометрии, машинально перевернул несколько страниц.
– Я, Ваня, летчиком хочу стать.

– Скажешь!
– фыркнул Иван.
– Это тебе не буксиры по Амударье водить.

Аэропланы были уже не в новинку. По ту сторону реки, в Ургенче построили аэродром, и серебристые птицы частенько пролетали над Турткулем. Но одно дело восхищаться ими, задрав голову, и совсем другое...

– А я стану!
– Мишка упрямо встряхнул чубом.
– Вот увидишь! А может, вдвоем, а? Разузнаем, что и как и сразу после экзаменов двинем? Тебе хорошо - в детдоме живешь, ни у кого отпрашиваться не надо.

Так родилась мечта. Сумасшедшая, неосуществимая, и потому особенно заманчивая и прекрасная. А рядом, в нескольких десятках метров от ограды парка бурлила, вгрызаясь в глинистый берег, Амударья и гулко рушились в воду подмытые ею пласты грунта.

Глаза у учлета Курбатова были синие-синие, а чуб - цвета спелой пшеницы. Нос, правда, подгулял: маленький, с легкомысленно вздернутым кончиком, словно чужой на удлиненном, с резкими чертами лице. Особенно это

бросалось в глаза, когда Курбатов смеялся. А смеялся он последнее время редко. Даже теперь, танцуя с любимой девушкой модное танго "Голубая рапсодия", Курбатов оставался серьезным, хотя причин для радостного настроения было предостаточно: позади годы учебы, еще немного и - прощай училище, здравствуй, новая жизнь, служба, романтика дальних полетов!

Иван тот от уха до уха сиял, а Курбатов - ни-ни. Молчалив, собран, сосредоточен.

А ночь - какие только в сказках бывают: серебряная от лунного света, ласковая, трепетная. И когда умолкает духовой оркестр, слышно, как за Волгой петухи перекликаются, да гдето неподалеку девичьи голоса "Катюшу" выводят.

Катюша... Через несколько дней у них с Мишкой свадьба. Своей семьей жить начнут. И будет у этой семьи верный и неизменный друг - Ваня Зарудный. Вечный холостяк, потому что для него, как и для Миши Курбатова, свет клином на Кате-Катюше сошелся. А она полюбила Мишку.

Потом была свадьба. С шампанским. С танцами под патефон. С дружескими напутствиями, веселыми, но немного грустными. Потому как предстояли молодым военным летчикам дальние пути-дороги в летные части. И когда начальник училища - рано поседевший крепыш с четырьмя шпалами в петлицах - поднял прощальный тост, в голосе его звучала гордость за своих питомцев и печаль расставания.

Друзьям повезло: обоих направили в один полк. Но и месяца не прошло, - грянула война, и они даже не смогли проводить Катю на вокзал к поезду, которым предстояло ей добраться до Чарджуя, а оттуда, уже пароходом, в Турткуль, к родителям Мадьяра.

В ноябре, возвращаясь с задания, угодил Иван под огонь немецкой зенитной батареи и на подбитой машине чудом дотянул до аэродрома. Посадить посадил, а из кабины выбраться уже не смог: закружилось, поплыло все перед глазами, и белым саваном опустилось на плексигласовый фонарь кабины холодное зимнее небо.

Одиннадцать осколков извлекли из Ивана хирурги. Год с лишним провалялся в госпиталях, прошел дюжину комиссий, добиваясь разрешения снова вернуться на фронт, и, наконец, солнечным осенним утром вылез из попутного "доджа" и зашагал, разминая затекшие ноги, по хрусткой от ночного морозца траве к домику у дальней кромки леса, где находился штаб эскадрильи.

После яркого солнца в комнате с обращенными к лесу окнами было темновато. Офицер стоял к свету спиной, так что лицо оставалось в тени, зато отчетливо смотрелись погоны на широких, словно рубленых плечах.

– Товарищ капитан!
– Иван вскинул ладонь к козырьку фуражки.
– Пилот Зарудный...

– Ванька!
– выдохнул капитан, бросаясь навстречу.
– Жив, бродяга! Вернулся!..

С тех пор на все вылеты они уходили в паре: Мадьяр - ведущим, Иван - ведомым. Единственный раз вылетели в разных парах и именно в этот день встретили реактивных "мессеров".

– Я думаю, вам следует извиниться, Иштван.
– Миклош говорил по-русски почти правильно, только с ударением не. все ладилось.
– Вы ведь не хотели его обидеть.

– Это с моим-то немецким?!
– взмолился Иван.
– Хватит и вон того вавилонянина с его крысой.

– С вашей крысой, - поправил Миклош.
– И я не уверен, что он вавилонянин.

– Ну ассириец.

– Сириец, вы хотели сказать? В Ассирии так не одевались.

– Адаптировался, - возразил Иван.
– Сменил хитон на фрачную пару.