Дважды убитый
Шрифт:
Ведя машину, он пытался определить, с какой стороны грозит опасность, кому он может понадобиться в первую очередь. Во-первых, венгерской полиции. Но на территории Союза она бессильна. Интерпол? Здесь ему тоже делать нечего. Остается покупатель, застреливший Орла, и свои, родные. Всех тех, кто должен был выполнить приказ об уничтожении отряда, уже нет в живых. Но не факт, что такой приказ имели только члены самой группы. С покупателем тоже не все понятно. Скорей всего, за ним кто-то стоит. Но кто? Игорь этого не знал. Не до конца понимал он и на что способен «Денирс»,
Днестр у села Парканы они пересекли спокойно по широкому автомобильному мосту, хотя на левом берегу кое-где стояли загораживающие путь бетонные плиты, возле которых дежурили серьезные мужики с дубинками. Такие же мужики стояли и на въезде в Тирасполь. «И здесь что-то затевается», — отметил про себя Барс. Он укрепился в своей мысли, когда оказалось, что проехать через центр города оказалось невозможным: центральная площадь была забита митингующими.
Оставаться тут на ночлег не хотелось. И Барс, преодолевая усталость, направил машину по Одесскому шоссе к морю.
Войдя в собственную приемную, Готтлиб сразу же увидел сидящего в кресле Вилли Бона и, вытаращив глаза, остановился.
— А вы что здесь делаете, Вилли? — ошарашенно спросил комиссар. — Вы же арестованы!
Бон в ответ только криво усмехнулся и показал головой на дверь кабинета.
В кабинете комиссар застал целую толпу. Какие-то люди рылись в шкафах и на полках, переворачивали всю документацию, швыряли на пол бумаги, а на вошедшего комиссара даже внимания не обратили. За его столом, удобно расположившись в кресле, восседал Имре Варга.
— Что все это значит, Имре? — кинулся к нему комиссар.
— Обыск, — спокойно ответил Имре.
— Какой, к черту, обыск? В чем дело?
К Готтлибу из глубины комнаты подошел высокий человек в цивильном черном костюме, предъявил удостоверение сотрудника министерства внутренних дел и объявил:
— Господин комиссар, приказом министра вы отстранены от должности. Временно исполняющим обязанности комиссара назначен ваш заместитель Имре Варга.
— А в чем дело? Почему обыск?
— Как выяснилось, в предыдущие годы вы активно сотрудничали с коммунистической властью Венгрии.
— А с кем я должен был сотрудничать? — удивился Готтлиб. — У нас другой власти не было. А Варга с кем сотрудничал? С ЦРУ?
— Господин комиссар, я не уполномочен вести с вами дискуссию. Ее вы поведете в другом месте. А пока сдайте, пожалуйста, оружие и удостоверение.
Выходя из кабинета, Готтлиб опять столкнулся с Боном.
— Ну что, комиссар, не повезло? — соболезнующе спросил Бон, посверкивая лысиной. — Бывает. В нашем деле никогда не знаешь, чем закончится. Сегодня ты на коне, а завтра — под конем.
И Вилли тонко засмеялся, обнаруживая недюжинное чувство юмора.
— Как же ты не понимаешь, — объяснял свою позицию Игорь, — что служить родине и какой-то фирме — не одно и то же?
— Да, я не разумею, что означает «служить родине», — отвечала Настя. — Я не
— А место, где родилась, где тебя растили, кормили, учили?
— Родилась я, конечно, в Москве, но растили меня мама и отец, пока не погиб на службе родине. Кормили они же. Я бы с удовольствием теперь обеспечивала их, но ты знаешь, что у меня теперь никого нет. Родина — нечто абстрактное. Поэтому ты никогда не поймешь, ей ты служишь или кому-то лично, далекому от интересов того, что ты называешь родиной.
— Нет, ты не понимаешь, — не сдавался Игорь. — Родина — это моя земля, мой народ.
— И много у тебя земли? — усмехнулась Настя. — Может быть, ты крупный фермер? А что касается народа… Я буду счастлива, если кто-нибудь из представителей твоего народа тебя не отыщет в Москве и не застрелит в подворотне или в подъезде.
Они сидели на Ланжероне, на берегу моря, утомленные долгим путешествием и испепеляющей жарой, обрушившейся, как всегда, на Одессу в середине августа. Даже приближающийся вечер не разбавил зноя прохладой, поэтому берег был усеян загорающими.
Игорь уже понимал, что они с Настей — из разных миров. Он почти всю свою сознательную жизнь выполнял приказы и никогда не позволял себе усомниться в правильности и нужности того, что делает. Она жила в разных странах и что такое родина, уже, наверно, просто не понимала. Но что-то их роднило, влекло друг к другу. Может быть, та фотография? В общем, спорить с ней ему почему-то не хотелось. А захотелось вдруг поесть.
На машине они добрались до Аркадии, бросили «жигуленок» у въезда в необъятный парк и пошли по аллеям вниз, туда, где прямо на прибрежной гальке ютились маленькие ресторанчики. Уже совсем стемнело, и официант поставил на столик две маленькие свечи, прикрытые почти игрушечными стеклянными колпачками. Огромная луна скакала на мелкой волне к берегу, и казалось, вот-вот выпрыгнет из моря прямо к их ногам.
— Да, мы из разных миров, — соглашалась Настя. — Но где твой? Ты же видишь, что он распадается на глазах. И ты, может быть, последний, кто ему так верно служит.
— Не знаю, — разводил руками Игорь, — может быть, ты права. Я никогда не задумывался об этом. Я всегда так делал. И если служить будет некому, значит, и меня больше не будет. Я умею только служить и воевать. Орел правильно говорил: мы — машины. Нас такими сделали. И я никогда об этом не жалел.
Настя ласково прижалась к его плечу и вдруг всхлипнула.
— Но машины ломаются, — сквозь слезы выдавила она. — Или их крушат за ненадобностью.
— Зачем ты об этом? — Игорь придвинул к себе тарелку с жареной камбалой. — Даже если ты права, я должен все довести до конца. Я не крыса. Не побегу.