Дубравы
Шрифт:
— Сейчас моя латышская земля в руках врагов. Отцы наши и матери, родные и близкие стонут под игом чужеземцев. Мы оставили свой край, воюем с врагами революции по всей России. Трудно сказать, когда еще вернемся домой. Но нам нет иного пути до дома — пока Россия окончательно не станет свободной. Немало врагов у Советской власти, они хотят затоптать, задушить ее, а нас снова превратить в рабочий скот.
Янис перевел дух. Откуда-то из толпы выскочил мальчик лет четырнадцати и подбежал к нему.
— Дядя командир, дядя командир! — обратился
Янис, улыбаясь, посмотрел на подростка.
— Хочешь быть стрелком? А не рано ли?
Мальчик схватил Яниса за край гимнастерки.
— Говорю же, хочу. Возьмите! Своими руками буду уничтожать врагов!
Последние слова мальчика прозвучали с такой мольбою, что не от каждого услышишь.
Янис положил руку парнишке на плечо.
— Ты еще мал для этого, — командир, улыбаясь, заглянул в глаза подростка. — Пока тебе не стоит торопиться, не надо. Подрасти еще чуток. Не тужи, твой черед еще наступит — оглянуться не успеешь.
Мальчик отстранился от командира.
— Мне давно исполнилось пятнадцать! — произнес он, стараясь казаться повыше.
— Правду ли говоришь? — спросил Янис с улыбкой.
— Малость только не хватает, — смущенно выдавил подросток. — Но зато я смелый. Не верите, да? Если не верите, спросите в деревне любого. А хилый я оттого, что голодный. Но мускулы у меня на руках крепкие. — Мальчик засучил рукав рубашки.
Янис машинально пощупал мускулы.
— Верно, верно, — озабоченно произнес командир. «Что же делать? Смех даже берет, но тут не до смеха». — Думаю, тебе еще рановато.
Паренек пустил слезу.
— Значит, не берете...
— Посуди сам, если мы тебя возьмем, здорово нам попадет от твоих, родителей. Ну подумай, что они нам скажут?..
Мальчик наклонил голову.
— Ни матери, ни отца у меня теперь нету. Убиты они... Убиты... — повторил он сквозь слезы.
Командир насторожился.
— Как убиты?
— Приезжал в нашу деревню продотряд, — всхлипывая, рассказывал мальчик. — Он увез излишки хлеба. А то, что не уместилось, оставил в мельничном амбаре. Мельница-то за деревней. Мы тот хлеб с дедушкой сторожили. На четвертые сутки в темную ночь деревенский богач привел туда людей. Дедушка из шалаша вышел, в него выстрелили.
— Постой, постой, что ты говоришь? А что, у вас ружья не было?
Мальчик громко заплакал.
— Потом деда бросили в яму. А я в деревню убежал сказать отцу. Он у меня был председателем сельсовета. Он прискакал туда. Враги зерно увезли, отца убили и спалили в амбаре. Все дотла сгорело. А мать все это не вынесла — горе ее убило. Теперь я один остался, никого у меня нет. Возьмите меня, дяденька!
Вокруг стояла притихшая толпа. Все следили за выражением лица командира — видели, как он побледнел, потом вспыхнул.
— А ну успокойся. — Он ласково свободной рукой гладил подростка по голове. — Мужчина
— Эваем! — с трудом ответил мальчик. — Я из Нурвела. Отца звали Федором, Федором Кузнецом.
— Ты сын Федора Кузнеца? Из Нурвела? — ошеломленно переспросил Янис.
— Вы почему же не верите! Из Нурвела я, сын Федора. А Вы его знали?
— Еще бы не знал!
Янис поднял мальчика над землей, прижал к себе, погладил.
— А дедушку как зовут? — вымолвил он с трудом.
— Тойгизя! Дедушка Тойгизя!
— Да я тебя в сыновья возьму, — взволнованно сказал Янис, стараясь удержать слезы. — Сын Федора, из Нурвела...
После пожара в Нурвеле Каврий для отвода глаз начал разыскивать виновных: кто спалил мельничный амбар, кто убил Федора Кузнеца? Мигыта же больше в деревню не возвращался. Сказывали, что он снова на Ветлуге пустил свой завод, а Пиалче и ее дочку держит взаперти. Вскоре до Нурвела дошли слухи о приближении к Царевококшайску красного полка. Каврий был не на шутку обеспокоен. Он посоветовался со своими приспешниками. Мигыту было решено не вызывать.
— Надобно нам встретить этих иродов, как подобает встречать героев, — решили богатеи. — Деревня-то наша стоит на пути в Козьмодемьянск. Они пойдут через нас.
Сказано — сделано. Решили притвориться покорными овечками. Стали готовиться. И как только было получено известие о выходе полка из Царевококшайска — народ был уже собран на церковной площади.
— Идут! — крикнул кто-то из ребятишек.
Все зашевелились, бросились навстречу полку. Лишь небольшая кучка людей осталась на церковной площади. И батюшка Сергей забеспокоился. Он с иконой в руке побежал было навстречу, потом вернулся. Побежал к церкви, что-то сказал звонарям.
«Кылтин-кылтин тон-тон, кылтин-кылтин тон-тон!..» — празднично зазвонили колокола.
Вдалеке показался большой конный отряд. Впереди знаменосец, а рядом с ним командир на белом коне. Виден издали. Народ ничего не пожалел для красноармейцев. Всего лишь неделя, как отошли от Казани, и уже все почти были на лошадях. Во имя победы над врагом некоторые семьи отдали последнего коня. На краю деревни красноармейцы смешались с крестьянами. Каждый мужик, каждая женщина хотят что-то сделать, чем-то услужить своим освободителям. Навстречу с хлебом-солью вышел сам Каврий.
— Добро пожаловать, дорогие наши спасители. — Он опустился на одно колено. — От имени всей деревни кланяюсь вам на нашей Нурвельской земле. Попробуйте нашего хлеба-соли.
Янис принял из рук Каврия подношение.
— Спасибо, дорогие сельчане.
Он отломил кусок от каравая, потом передал дальше. Коврига пошла по рукам. Вскоре командир спешился. По приглашению Каврия последовал за ним. Они поднялись на возвышение.
— Дорогие братья и сестры, к нам пожаловали долгожданные гости. Самому старшему из них, командиру, я даю слово. Он хочет что-то сказать, — объявил Каврий.