Дубравы
Шрифт:
Глава двенадцатая
Едва Янис ушел, в дом дядюшки Мартыня ворвался парень с соседнего хутора — Юргис, друг детских игр Зайги. Запыхавшийся, взволнованный, попросил девушку взять на время своего ручного медведя.
— А ты куда собрался? — удивленно спросила Зайга.
— Меня в армию забирают, а я воевать не хочу... Говорят, есть люди, которые против войны выступают. Вот и пойду их искать. Может, Яниса встречу. Он таких людей знать должен.
Перед войной Юргис и Зайга много времени проводили вместе. Признаваясь девушке, что убегает из дома, Юргис, взяв с нее клятву,
Однако медведь есть медведь, и привычки у него звериные. Осенью Лацис отправился, как всегда, в лес и укрылся на всю зиму в берлоге. Зайга и дядюшка Мартынь знали, где скрывается медведь, а больше ни одна живая душа не ведала.
На смену зиме пришла весна. При первых теплых лучах солнца Лацис вылез из своего зимнего укрытия и поспешил к друзьям — Зайге и Мартыню, теперь уже голодный, лохматый, немного одичавший. Медведя кормили, расчесывали на нем шерсть. И он как будто понимал, что все рады его возвращению. Пытался лизнуть то Мартыня, то Зайгу. Все забавлялись медведем. Пусик радостно лаял. Даже прилетевший аист и тот заскрипел, как сухое дерево: мол, и я с вами. Поднимется в воздух, сделает несколько кругов над домом. Убедившись, что обратил на себя внимание, снова садится в гнездо. А потом своими желтыми глазами осторожно наблюдает за всем, что происходит во дворе. От Лациса Пусик не отходит, будто гордится дружбой с таким огромным зверем. Куда Лацис, туда и Пусик, а чуть подальше отойдут от дома, аист над ними кружится, потом вернется на сосну, а о возвращении друзей оповещает своим странным, скрипучим криком.
Со временем соседи перестали бояться Лациса. Каждый говорил о медведе с симпатией. Никому Лацис не причинял ни малейшего вреда. Но когда начали доноситься взрывы и в воздухе запахло порохом, Лацис и Пусик стали проявлять сильное беспокойство. Пусик при каждом глухом раскате как-то пружинился, забивался под стул или кровать. А мишка метался по двору, временами рвался за калитку, но его старались удержать.
Сейчас Пусик и Лацис нежатся на солнышке у порога дома, а дядюшка Мартынь и Зайга копаются в огороде. Они не заметили, как в их двор прошмыгнул кто-то. Девушка собралась передохнуть, выпрямилась. Ее внимание привлекли два всадника, скачущие по дороге.
— Папа, смотри, к нам кто-то едет, — взволновалась Зайга.
— Никак, полиция? Что ей здесь нужно? — Волнение Зайги передалось и Мартыню.
Два полицейских с нагайками в руках подъехали к забору. Один совсем молоденький, другой постарше. Но у обоих лица недовольные, глаза злые.
— Дед, ты тут никого из посторонних не видел? — строго спросил молодой.
— А у нас тут посторонних не бывает. Живем далеко от города. Места тихие. Чего здесь чужим людям делать-то? — На простодушном лице Мартыня не было и тени волнения, но душа трепетала: «Уж не Яниса ли ищут? Скоро год, как он ушел из дома, а вестей от него нет и нет. Где он? Что с ним? Может, он где-то здесь поблизости?»
Полицейские пошарили глазами вокруг, чертыхнулись, повернули коней и помчались вскачь. Дядюшка Мартынь оторопело смотрел им вслед,
— А ты молодец, Мартынь, не испугался, — неожиданно вылезая из-за сваленных во дворе дров, сказал Ян Алексеевич, школьный учитель, давнишний знакомый дядюшки. Мартынь знал, что учитель был ярым противником русского царя и чиновников. Ругал их на чем свет стоит. Говаривал, что они приведут Россию к гибели. Но других дел за Яном Алексеевичем не замечал.
— А ты что, Ян, в дрова-то залез? Тебя, что ли, разыскивают, — облегченно вздохнув, Мартынь удивленно посмотрел на учителя.
— Эти ищейки сейчас всех подозрительных вынюхивают, — спокойно ответил Ян Алексеевич, усаживаясь на дрова. — Три дня назад в городе на заводе был митинг, проводили его большевики. Народ агитировали против царя и войны. Вот полиция и разыскивает зачинщиков.
— А ты откуда знаешь? — сощурил глаза дядюшка Мартынь.
— Как ты думаешь, почему я у тебя в дровах прячусь? — вопросом на вопрос ответил учитель.
— Откуда мне знать? Может, на старости лет решил в прятки поиграть, — лукаво улыбнулся Мартынь.
— Садись рядом, старая твоя голова. Я расскажу тебе, о чем говорили большевики.
И Ян Алексеевич поведал обо всем, что слышал на митинге. Нет на свете ничего страшнее войны, тем более войны несправедливой. Царское правительство ввязалось в эту бойню, совсем не думая о последствиях. Ведь враг не несет в подарок хлеба, вин и заморских фруктов. Потчует снарядами и пулями. Где пройдут бои, там голод, разруха, смерть. А этого и в самой России предостаточно.
Война — ад, кромешный ад: пролитая кровь обильно пропитывает землю, на поле брани нет места для добра, там люди убивают друг друга. Все стирает война с лица земли. Вчера здесь была деревня, а нынче пустошь. На месте шумного города — тлен и развалины. Гибнет все живое: человек и зверь, птица и мотылек, цветы и деревья — все рушится, превращается в прах. Только могильные холмы вырастают там, где бушевала война. Привыкнуть к ней нельзя. Она сжигает душу, внушает зло, рождает ненависть, сеет ужас. С поля боя бегут многие солдаты — не желают воевать. В армии полным ходом идет агитация, чтобы повернуть оружие против тех, кто посылает людей на гибель. Распространяются листовки, где ругают помещиков, капиталистов и самого царя.
Из родных мест на фронт приходят вести, что дома ждут, не дождутся своего кормильца — сына, мужа, брата. Богатеи все к рукам прибрали, дыхнуть не дают. Когда же кончатся эти муки? Сколько же терпеть вынужден народ? Ведь ему никакого житья не стало.
А по пыльным дорогам все дальше от дома шагают и шагают сотни, тысячи мужчин. Что их ждет? Никто равнодушно смотреть не может на юные, хмурые лица, на ясные глаза, которые могут померкнуть, на стройные тела, которым, может, суждено скоро покоиться в земле... Вот и призывают большевики положить конец этому кошмару.
— Ох, нужен, нужен Лачплесис, — озабоченно произнес Мартынь. — Да где же он? Что-то не видно, не слышно.
— Лачплесис есть, Мартынь, — уверенно заявляет учитель.
Старик махнул рукой.
— Не говорил бы ты лишнего!
— А я говорю — есть, — настаивал Ян Алексеевич.
— Во сне ты его видел, что ли?
— Почему во сне? Наяву. Так же, как тебя сейчас. А почему ты не веришь?
— Да где ты мог его видеть, может, скажешь?
— На съезде социал-демократов.
Дядюшка Мартынь от души расхохотался: