Дубравы
Шрифт:
Сверху на правой стороне прочел: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» А ниже:
ВСЕМ НОВОБРАНЦАМ
Мы обращаемся к вам, на смерть осужденные. Грубым насилием лишают вас родного очага, оставляя в нужде, голоде и слезах ваших близких. Беспрерывно на поле брани гремит смертоносное оружие, неистово требуя новых и новых жертв. Туда лежит теперь и ваш путь. Прежде чем идти на эту бойню, подумайте о жизни своей и своих родных.
Товарищи новобранцы! Когда на вас наденут серые шинели и вы дадите присягу «за веру, царя и отечество», то подумайте
— Вы пойдете защищать отечество? Под самодержавным скипетром оно превратилось в страну грубого насилия и наживы помещиков и промышленников. Ожиревшие под покровительством правительства богатеи наживаются за наш счет. Восемьдесят миллионов крестьян доведены до крайней бедности. Нищета гонит ваших жен и детей работать в сырых шахтах за безобразно низкую плату. Сотни лет богачи грабят наш край, наше отечество. Неудачи следуют на фронте одна за другой...»
Йыван читал взволнованным голосом, печатный листок подрагивал в его руках. Сердце учащенно билось. Сколько таких же мыслей бродило в его голове там, на полях сражений! Голос прервался — он умолк.
— Ну что ты замолчал? Читай же, читай, — прошептала Пиалче нетерпеливо.
Йыван поднял глаза на женщин, поерзал на табурете, усаживаясь поудобнее, и продолжил:
«Товарищи! Мы выдвигаем требование «долой войну!» и призываем всех угнетенных, изнемогающих от произвола, идти с нами рука об руку на борьбу против самодержавного строя, за освобождение нашего отечества. И к вам, товарищи новобранцы, обращаемся мы... Следите за событиями. Объединяйтесь в тайные ротные, полковые и батальонные комитеты, ведите агитацию среди несознательных товарищей, чтобы каждый солдат знал, за кого и против кого ему стоять! Будьте с народом!
Долой войну!
Долой царское самодержавие!
Да здравствует демократическая республика!
Да здравствует революция!»
В избе воцарилось молчание. Йыван медленно сложил листовку, задумался.
— Пиалче, ты можешь отдать этот листок мне? — неожиданно спросил он.
— Ну конечно, бери, — тихо сказала Пиалче. — Ты знаешь, Йыван, когда его заводские читали, у них точно такие же лица были.
Овыча тревожно смотрела на сына и вдруг не выдержала:
— Что же будет-то, сынок?
— Пока не знаю, мама, но что-то будет. Что-то обязательно будет! — Йыван сидел задумчивый.
Пиалче неслышно подошла к столу и робко взяла письмо мужа.
— А я думала, вы встретитесь с Янисом, — с горечью произнесла Пиалче.
Йыван посмотрел на женщину и в ее глазах прочел тревогу.
— Нет, я не видел Яниса с тех пор, как посадил его на поезд в Казани. Получил однажды весточку от его сестрички — дома тоже ничего не знают о нем. А наш Янис, оказывается, на фронте!..
Йыван осторожно подошел к зыбке, полюбовался спящей дочкой Яниса.
— Маленькая Пиалче! Ты должна быть счастливой! — тихо сказал он.
Овыча нежно погладила сына по руке, краешком платка вытерли повлажневшие глаза и сказала:
— Давайте поедим что бог послал. Глядишь, веселее
За ужином Йывана наперебой расспрашивали о войне, о боях, о том, как стал офицером. Йыван охотно рассказывал, а сам в свою очередь интересовался не только домашними делами, но и жизнью родной деревни.
Ничего радостного он не услышал. Мужчин средних лет совсем в округе не осталось. Все моложе сорока пяти мобилизованы. Деревни окрест совсем разорились. Крестьяне живут — еле концы с концами сводят. Соли негде достать, керосин тоже редкость.
— Мы лампу ради тебя зажгли, — сказала Оксий. — А так, как все, сидим при лучине. Все жгут лучину, как в старину: в полутьме ткут, прядут, плетут лапти. От голода, холода недуги разные по дворам бродят. Дров было бы достаточно, да некому их заготовить, таскают хворост из леса. А какое от хвороста тепло! Хорошо еще, что зима стоит не очень холодная.
Слушая печальные рассказы близких, Йыван только за голову хватался: что делать? чем помочь?
— А Кирилл Иваныч эту бумагу видел? — вдруг спросил Йыван у Пиалче.
— Их было две, — отозвалась Пиалче. — Одну он унес. А эту наказал беречь. Мало ли что — она еще и здесь, говорит, может сгодиться.
Йыван улыбнулся.
— Так я возьму листовку?
— Бери, Йыван, бери, коли нужда в том есть! — обрадовалась Пиалче. По правде сказать, она боялась держать ее у себя. Прослышать могут, тогда тюрьмы не миновать.
— А где сейчас дядюшка Тойгизя? — спросил Йыван после некоторого молчания.
— В лесу он! — вставила Оксий. — С неделю прошло, как ушел. И оповестить о тебе не сможем.
Йывану интересно узнать о своих знакомых.
— Мигыта и не думает воевать, — рассказывала Оксий. — Отец его постарел, сейчас в деревне живет, а сам Мигыта заводом управляет. Богатый дом себе отстроил на месте сгоревшего. Говорят, много золота накопил...
— А сын Булыгина в смутьянах ходит, — вмешалась Овыча. — Говорят, тюрьма ему стала родным домом. Будто домой к отцу совсем не приходит.
Йыван удивился:
— В каких смутьянах? Почему в тюрьме?
— А этого мы не знаем, — сказала Овыча, — Слышно, против отца пошел.
— И Сапай где-то здесь, в наших краях, — напомнила Пиалче о сыне Тойгизи. — Его много раз видели люди. И отца, поди, частенько навещает.
— Вот это новость! — обрадовался Йыван. — А как живет Казак Ямет?
— Да слыхали, он зачем-то в город подался уже недели две, — ответила мать. — И жена с ним уехала.
— Жаль, — сказал Йыван. — Повидать бы его хотелось.
— Хорошо, что такие добрые люди еще есть на свете, — сказала Пиалче.
Женщины рассказали, что и машинист по-прежнему работает на заводе, но сейчас он тоже в отъезде — отпросился у Мигыты якобы навестить родных. А Йыван-то знает, что никого из родственников у него нет. Видимо, тоже каким-то важным делом занят. Порадовался за Анюту. Она, оказывается, замуж вышла за Кория. И живут они теперь в Казани — в богатом доме служат. Корий — конюхом, а Анюта — в прислугах...