Дубравы
Шрифт:
Ох, как Новикову захотелось порасспросить своих неожиданных собеседников! Набивался в гости, и вечером пришел в казарму. Долго беседовали теперь как равные. Новиков вспомнил старое время и в разговоре нечаянно проговорился, что ему было приказано особо наблюдать за Ваштаровым — ведь Йыван был замешан в деле дровосеков — принудили-таки богатого купца заплатить им сполна за работу. Йыван только грустно улыбнулся. Он знал об этом еще тогда — его и в армию-то отправили за это. Засидевшись допоздна, Новиков ушел только после вечернего
Йывану Новиков был неприятен. Вот человек, как с гуся вода — будто и не было между ними вражды, ненависти, унижения. Зато Йыван ничего не забыл, все помнит...
Трем офицерам, что вместе с Йываном были направлены в Пермь, тоже хотелось побывать дома, повидаться с родными и близкими. Если им не воспользоваться этими днями отпуска, другой случай может не представиться. Все четверо решили разъехаться по родным местам. Обговорили, когда встретиться, обусловили точно час — не только день. Решили, что если немного запоздают — авось обойдется.
Сказано — сделано. Йыван решил идти в Нурвел пешком, да и другой возможности добраться не было — земляков он так и не встретил. Погода выдалась не очень морозная, хоть и декабрь на дворе. Надеялся: попадется кто-нибудь на санях — не объедет. Так и вышло — на полпути догнал его крестьянин, с прибаутками доставил в Царевококшайск. Добрых людей немало на дороге. На вторые сутки, к ночи, молодой офицер оказался в Нурвеле.
Йыван увидел свой дом и задохнулся от счастья. Каким сказочным показался он в эту зимнюю ночь: крыша в снегу, деревья окутаны инеем, и дорожка к дому расчищена, Йыван открыл ворота, вошел в знакомый до боли двор, поднялся на крыльцо, робко постучал.
— Кто там? — услышал он старческий женский голос.
— Это я, Йыван.
— Как это Йыван?
Тетушка Овыча не ждала сына. Долго гремела задвижка, от волнения старая женщина никак не могла с ней справиться.
— Мама, это я, твой сын Йыван!
Наконец дверь распахнулась. Растерянная старушка замерла на миг, но, поняв, что перед ней действительно ее родной сын, крикнула:
— Ой, сыночек, родимый, заходи!.. Йыван мой приехал! Йыван!
Она крепко обняла сына и долго не могла оторваться. Изба словно ходуном заходила. И Оксий прямо с постели подбежала к столу, зажгла керосиновую лампу. Через минуту темная изба осветилась. Теперь можно было разглядеть все.
Окси бросилась к брату, заголосила, затормошила его, расцеловала. Нельзя было понять — плачут женщины или смеются. У Йывана слезы покатились по щекам. Все пытается что-то сказать, однако слов найти не может.
Мать и сестра не знали, как выразить свою радость. Еще бы — живой, невредимый Йыван появился дома. Женщины верили и не верили, что перед ними он — в офицерских погонах, возмужавший, будто и ростом повыше стал, хотя и так его ростом бог не обидел. Йывана ощупывают, гладят, ласково похлопывают по плечам с погонами. Красавец, ах, красавец!
— Ой, старая! — словно очнулась тетушка Эвыча. — Так и будет мой сынок голодный...
Йыван жадно всматривался в постаревшее лицо матери, замечал вновь появившиеся морщины, ушедшие вглубь глаза.
Тетушка Овыча сильно постарела с тех пор, как проводила Йывана в солдаты. Волосы будто снегом припорошило, голова нет-нет да и подрагивала, а сама к земле пригнулась, ссутулилась, стала совсем старушкой.
А вот сестренка Оксий вытянулась, повзрослела. И так похорошела, что глаз не оторвешь. Смотрит на нее Йыван и себе не верит. Никогда не думал, что Оксий станет такой красавицей.
В горницу вошла какая-то женщина. В полумраке Йыван не мог ее узнать, хотя всматривался, когда отрывал на миг взгляд от сестры и матери. Женщина робко остановилась у двери и молчала, видно не смея подойти поближе.
Осторожно, украдкой Йыван разглядывал женщину, показавшуюся ему незнакомой: рослая, как его сестренка, белолицая, косы свисают по груди, почти до колен. А когда улыбка вдруг осветила ее лицо, Йыван стукнул себя по лбу.
— Это же Пиалче! — вырвалось у него. — Как же это я сразу не узнал?
Пиалче подошла поближе, протянула руку для пожатия.
— Здравствуй, Йыван! Да, это я, — вымолвила она.
Йыван обнял ее как родную. Из темного угла донесся какой-то звук. Йыван насторожился, прислушался. Вроде детский голосок позвал: «мама!»
— Чей это? — спросил удивленно.
— Это моя дочь, Лайма, — горделиво ответила Пиалче. — Наша с Янисом дочь, — пояснила она. — Лайма — это имя латышское. Так в письме меня Янис просил назвать. Но ежели перевести на наш язык, то будет, как и я, Пиалче.
— Пиалче? — растерянно переспроcил Йыван.
— Да, Пиалче.
— Очень, очень хорошо. А где Янис? Что с ним? Я о нем ничего не знаю. Писал ему, но ответа не получал.
Пиалче достала из сундука пачку конвертов. Провела по ней ладонью. На мгновенье задумалась. Вспомнила, как металась она в поисках человека, который прочитал бы ей эти дорогие строчки. Сама-то читать не умела. Нашла все-таки. Кирилл Иваныч помог. Он-то и научил ее потом писать и читать по слогам.
— Это письма Яниса, читай вслух, — сказала Пиалче добродушию.
Йыван был ошеломлен — значит, Янис жив-здоров! Новая радость.
Он, слегка улыбаясь, перебирал конверты. И из самого плотного, без обратного адреса, вынул письмо.
«Милая моя Пиалче и крошка дочурка Лайма, — читал Йыван. Я жив, но воюю. О Йыване ничего не знаю. Я теперь с теми, кто посвятил свою жизнь борьбе за свободу. Рискую, но посылаю листовку. Может, дойдет... Покажи Кириллу Иванычу...»
В конверт была вложена бумага, напечатанная в типографии. Йыван наклонился к лампе.