Дорогой плотин
Шрифт:
— Э, внучок. Тут такие дела сейчас творятся, что всё небылицами кажется. Так что уж, давай, вещай. Я послушаю.
И Ванька решился. Рассказал всё. Поведал и про плотины, и путешествия свои с деталями и в красках. Про Сёму рассказал. Подошёл к главному. Дед слушал молча, глядел вдаль, ничем не выдавая своей реакции.
— И вот зашли мы в книжный этот. А страшно — жуть. Братаны так и слиняли — от этого, кстати, с Сашей и случилось… это вот… А в книжном я не сразу, но нашёл нужное мне — про историю современную. Ну, за двадцатый век. Понятно, всё там любопытно, хоть и крупные детали лишь обозначены. Там Олимпиада всякая, генсеки… Ладно. И, представляешь,
— Как так нету? — будто очнулся дед Андрей.
— Да кто его знает, как! Не успел я толком понять. Но чёрным по белому написано, что прекращает существование СССР. Из республик страны отдельные получились. А чего там дальше было… будет, я не успел. Решили драпать поскорее оттуда. Там же полицая разгуливают. Мы и слиняли, хорошо ещё братанов нашли.
— Да… Дела… Понятно, чего ж тут не загрустить. Профукали, значит, гады? — дед сразу, безоговорочно и без лишних вопросов поверил внуку. Поверил, и даже не сказать, чтобы поразился. Возмутился, рассердился — но не удивился. — А я ведь говорил, что Никитка это толстомырдый до добра не доведёт. Сначала на Сталина навалился, потом на хлебушек! А там, значит, уже и страны не осталось. Вот ведь сволочь какая выискалась, — совершенно не стесняясь внука, понёс крамолу. Ванька изумлённо глядел на распаляющегося деда.
— Да там после Хрущёва ещё были… я не запомнил.
— Были! Конечно, были! Да только он у нас культ личности развенчал. Вот с него зараза и пошла. Не, Ваньк, надо чего-то делать. Я помру, а тебе жить! Детям твоим жить. А чего там? Там полицаи, автомобилей тьма и всё коробками жилыми огромными заставлено? Разве ж это жисть?
— Так ты сам же говорил, что деревню по любому ликвидируют!
— Говорил! Говорил! Только ведь по-людски можно сделать, а можно вот… как ты рассказал.
— А чего делать-то, дед?
— Знаю, знаю, с чего всё началось. Кольцо это поганое накинули на нас, вот оно нас и удушит.
— Какое кольцо?
— Да вот эту, дорогу кольцевую как заделали, так всё и началось.
— Что началось?
— Да много, чего… Жизнь наша деревенская, в первую очередь, кончилась, Ванюшк. Эх… Может, и правда, в Сибирь тебе податься, а? — уже задумчиво, будто и не Ваньке адресуя вовсе, сказал дед.
После разговора с дедом, Ванька всё порывался сходить ещё раз, «последний». Но всё не складывалось, да и решимости не хватало. А когда, наконец, уже в октябре, он полез привычным маршрутом (борисовские давно всё позабыли, у них теперь были другие развлечения, — драка с мальчишками из Братеева), то ничего у Ваньки не вышло. И так залезал он, и эдак. В ту сторону и другую, ничего не выходило. Рискуя заболеть, он весь вымок в этих блужданиях по мелководью, но так и не добился перехода. «Да, видимо, кончился запал… Знать, так тому и быть», — вынес вердикт Ванька, и продрогший, поплёлся домой. «Собственно, а чего я ещё хотел узнать? Главное понятно ведь… Только как с этим жить?».
— 1969. Сибирь
— Э, Ванёк! Хорош филонить! — прикрикнул на Ивана Шихов, пуча, будто от натуги, свои навыкате глазки.
— Задумался, — Иван продолжил долбить лунку. Закладывали взрывчатку.
— Задумался он! А когда взрывать будут, тоже здесь задумаешься? Смотри ведь, никто не окликнет. — Шихов строил из себя командира.
— Вот ведь послал Бог бригадира, — вполголоса буркнул Андрей Федотов, отбрасывающий камушки.
— Да пёс с ним.
— Так-то
— «Шибко», — передразнила Оля Орехова, проходившая мимо. — Вот он, оплот деревенской словесности!
— Хочу напомнить, Орехова, что мы — москвичи, в отличие от некоторых, — не остался в долгу Андрей. Иван молчал, витал где-то, но от долбления уже не отвлекался.
— Ой-ой, знаем мы эту вашу «Москву». Куры, гуси и картошка за домом.
— Слушай, ты чего хочешь, а? — Андрей воткнул лопату и стал вытирать руки.
— Ой, всё-всё! Ухожу. А то грозные «москвичи» меня поколотят. — Она повернулась и стала удаляться, демонстративно виляя задом. — Шибче надо работать, шибче! — смеялась она, исчезая в деревьях.
— Вот ведь баба вредная, — злился Андрей.
— Ты чего сегодня неспокойный такой, а? — словно очнулся к реальности Иван.
— Да нормальный я.
— Ага, нормальный. На пучеглазого реагируешь, на вертихвостку эту.
— Надо ей сказать в следующий раз, что с её фамилией она наверняка родом из наших земель, — улыбнулся, наконец, Андрей.
— Ну, так себе подколка, — подмигнул Иван, и они продолжили работать.
Сразу после сессии они вдвоём пошли и записались в стройотряд. «Пора уже! Полентяйничали в прошлом году…», — подгонял Андрея Иван. Да тот и не сопротивлялся — второй курс, они перестали быть перваками, скоро уже и в старшекурсники перейдут. Пора. Конечно, Таня Митрофанова увязалась за ними. Андрейка покривился, Иван смутился, но запретить они не могли. Ещё с их курса отправились несколько ребят. И одна девочка — Оля Орехова, невысокая изящная брюнетка с едким характером.
«И чего мне с ними делать?», — разлился мыслью Иван, лёжа на койке после отбоя. Сон не шёл, и мысли активно бурлили в неуставшем мозгу. А подумать было, над чем. Когда ты объект воздыхания таких девиц, которые сами охмуряют десятки парней, то задумаешься поневоле.
С Таней так и не складывалось ничего — как дружили с детства, будто стесняясь друг друга, так и продолжили дружить. Он в старших классах ушёл в учёбу и спорт, на девочек не распылялся. Она упорно следовала за ним: он в МЭИ, она туда же; он на лыжи, она сдала на первый разряд; он в турклуб, она там секретарём. Вот и в стройотряде она рядом. Он не избегал её, нет. Он чувствовал, что то чувство, что зашевелилось ещё тогда, в детстве никуда не подевалось. Но непонятно откуда взявшаяся недооценка самого себя не позволяла ему обратить свои симпатии в ухаживания. «Не, не моего полёта птица. Вона, даже в этой брезентухе она тут первая королева. Не говоря про старшаков, прорабы, увиваются. На кой ей я…» А Таня смотрела на него своими огромными глазами и горько усмехалась. Они перебрасывались ничего не значащими словами, поддерживали друг друга — и всё, будто стену вкопали, да колючей проволокой обнесли.
А тут для усугубления прилипла эта желчная Оля. Вот от неё хода не было. Отпускала свои шуточки, злилась, иногда и хамила откровенно. Доставалось и Андрею — друг всегда рядом, его и задевало. А иногда адресовалось и прямиком Андрею. Тем не менее, Ивану Оля эта нравилась. И в противовес тому родному, надёжному, но откуда-то из детства чувству к Тане, Оля будила в нём нечто новое, взрослое.
«Все беды от баб. Гадость ведь какая подумается… Но так-то я, конечно, отвлекаюсь на них. Так можно и травму получить. И совсем даже не душевную, а вполне осязаемую. Придавит камушком каким, или дерево по котелку треснет… Не, надо завязывать с девицами», — резюмировал он, будто многоопытный ловелас.