Дочь кукушки
Шрифт:
– Благодарю вас, ваше сиятельство! – на сей раз я говорила искренне. – Надеюсь, мой побег не доставит неприятностей лично вам?
Он усмехнулся:
– Я буду очень рьяно искать ваш след. Герцог еще и посочувствует мне – ведь вы уедете на моем весьма дорогом жеребце.
Мы поехали дальше. На сей раз я уже не делала вид, что сплю. Я, как и советовал граф, смотрела в окно, пытаясь запомнить наиболее приметные ориентиры. Вот заброшенная мельница, близ которой от нашей дороги идет отворотка – та самая, которая ведет в Эжерон. А вот и деревушка, о которой говорил Данзас.
–
Я вздрогнула и посмотрела на него с изумлением. Меньше всего мне хотелось думать о каком-то сыре.
– Здешние козы пасутся у красивого озера в горах и дают самое вкусное молоко на свете, - продолжал мой спутник, не обращая внимания на мое подчеркнутое нежелание отвечать.
Меня удивило, что первый герцог Линарии столь сведущ в вопросах, которые полагалось бы знать его слугам, но никак не ему самому.
Он сидел напротив меня, откинувшись на спинку скамьи, и в полумраке кареты мне было трудно разглядеть выражение его лица. Но голос его звучал куда теплее, чем тогда, когда я слышала его в гостиной королевы.
– Вы часто уезжаете из Лимы? – спросила я, когда молчание стало уже почти вызывающим.
Он тихонько засмеялся:
– Скажем так – я редко бываю в Лиме. Обычно я приезжаю туда только на открытие сезона – чтобы засвидетельствовать почтение их величествам.
– Но разве у вас нет в столице своего дворца? – удивилась я и тут же смутилась, потому что вопрос прозвучал двусмысленно. Могло показаться, что меня интересует его собственность.
– Есть, - кивнул он. – Но там холодно и мрачно.
– Холодно? – еще больше удивилась я. – Но разве вы не можете приказать разжечь огонь во всех каминах?
Он покачал головой:
– Есть дома, которые невозможно согреть. Там бывает холодно даже в самую жаркую пору. Тот дворец обустроен так, как желала моя матушка. Она любила прохладу и полумрак. И предпочитала темные одежды. Это был ее траур по несбывшимся мечтам.
Я нахмурилась. Я ничего не понимала.
– У нее был повод для этого? Она носила траур по вашему отцу?
Герцог чуть подался вперед, и я увидела грустную улыбку на его губах:
– Нет. К сожалению, она не любила моего отца. Как, впрочем, и меня самого.
– Что вы такое говорите, ваша светлость? – не поверила я. – Как может мать не любить своего ребенка? Уверена, вы ошибаетесь.
– Хотел бы я ошибаться, но нет. Я с самого рождения был ее разочарованием. Она мечтала о красивом и здоровом наследнике, который стал бы украшением столичных балов. А родился я – маленький и чахлый.
Он говорил о своей непривлекательности так спокойно.
– Право же, ваша светлость, - смутилась я, - вы слишком строги к себе.
– Нет, Алэйна (надеюсь, вы позволите мне вас так называть?), я всего лишь говорю правду. Мой брат был совсем другим – светловолосым розовощеким крепышом – и матушка не чаяла в нем души. Мы все любили его. А матушка всегда жалела, что первым родился именно я. Дориан стал бы куда лучшим герцогом.
– Не говорите так! – воскликнула я.
Но он будто не слышал меня. Наверно, он слишком долго об этом молчал и теперь спешил выговориться.
– Когда мне было пятнадцать
Его голос был наполнен такой болью, что я растерялась – любые слова, которые я могла сказать, показались бы сейчас легковесными.
И я впервые подумала о том, насколько мы с ним были похожи. И у него, и у меня в детстве были любовь отца и нелюбовь матери. Вот только ему, пожалуй, было еще тяжелей – ведь его не любила родная, а не приемная мать.
– Простите меня, Алэйна! Я не должен был рассказывать вам всего этого. По крайней мере, не сегодня. Не в этот день.
Я не видела его глаз, но не сомневалась, что они полны слёз. Непроизвольно я коснулась рукой его руки и почувствовала, как он вздрогнул.
– Вам не следует вспоминать об этом, ваша светлость, если эти воспоминания причиняют вам боль. Уверена, в вашей жизни были куда более приятные моменты. Друзья, любимые занятия…
Он благодарно пожал мою руку.
– Да, вы правы. У меня есть друзья, хотя, боюсь, вы будете разочарованы, когда узнаете, кто они.
– Можете быть уверены, что нет! – заверила я его.
Меня уже разбирало любопытство. Я и сама не заметила, как втянулась в этот разговор. Беседа с герцогом уже не тяготила меня.
– Один из них – рудокоп из деревни, что рядом с нашим замком. Мы с ним – молочные братья, и всё наше детство прошло в совместных играх. Признайтесь, я шокировал вас?
– Нет, вовсе нет! – возразила я. – Я не сужу о людях по их титулам. И если этот человек сумел снискать вашу дружбу, значит, он не может быть плохим.
– Я был уверен, что вы именно такая, Алэйна! – он снова улыбнулся, и улыбка на сей раз получилась светлой, теплой. – Я понял это, как только увидел вас. Вы были так разительно не похожи на завсегдатаев столичных салонов! И дело было вовсе не в том, что тогда я считал вас принцессой. Напротив, было удивительно, что, став принцессой, вы сумели остаться самой собой.
Я вспомнила, при каких обстоятельствах мы познакомились с ним, и покраснела.
– Вы пожалели меня тогда, правда? – спросил он. – Нет-нет, не бойтесь быть откровенной! Быть жалостливым способен только очень сильный человек. Я привык к тому, что надо мной смеются. Льстят в лицо, ищут моего расположения, но при этом держат камень за пазухой.
– Уверена, вы могли прекратить это, если бы захотели! – я поразилась его смирению. – У вас достаточно власти и денег, чтобы заткнуть любой рот. К вам благоволит сам король.