Добронега
Шрифт:
— Неуживчив ты, князь, везде тебе тесно. На всей Руси тесно, решил ты Русь расширить. Скинул греческое ярмо. Как это вы, христиане, говорите? «На круги своя». Долго нежились астеры, страх подрастеряли…
— Ты вот что, Талец, — сказал Владимир. — Ты не забывайся. Все вы, холопы, мизинца моей Анны не стоите. Иди, посмотри, что там с Добрыней и Борисом.
Дешевый крог отличается от респектабельного в основном оборудованием и планировкой. В дорогих крогах ставни не болтаются на одной петле, но открываются настежь, когда крог нуждается в проветривании, и запираются наглухо, когда возникает необходимость
Но даже такие кроги украшают, как могут — в основном квадратными разноцветными флажками, хотя некоторые хозяйки для пущей важности вешают на окна сальные занавеси — на Снепелицу. И даже в таких крогах, бывает, развлекают народ не один, и не два, а целых три пьяных гусляра, нестройно играющие и поющие, как правило, что-то очень простонародное, какие-то нелепые подражания ранним песнопениям Баяна.
Именно в таком кроге и сидел в тот вечер несчастный Борис, сын правителя, посадник без посада. Ему не хотелось возвращаться домой. Отец заметит и опять начнутся скучнейшие нравоучения. Борису тридцать один год. Ему давно положено чем-нибудь править — а хоть бы и всей Русью, и Землей Новгородской в придачу. Пока Владимир сберется освободить место — и постареть недолго! Но ведь освободит когда-нибудь? А тут как раз братья. Которых их жены науськивают. Только Ярослав без жены — самый подлый и есть! Вот если бы отец, прежде чем уходить на покой или умирать, убил бы их всех — вот тогда бы и была настоящая жизнь.
Тем не менее, в детинец стоит сегодня возвратиться. Там празднуют Снепелицу не так, как здесь, там брага чище, пиво вкуснее, вино есть. А то пьешь, пьешь, вкус все гадостнее, а в голове не играет, а только шумит монотонно.
Двое варангов подошли к крогу и молча переглянулись. Выследив княжьего сына, они проследовали за ним от самого торга. Теперь, по их подсчетам, он должен быть достаточно пьян, чтобы не оказать сопротивления. Варанги вошли внутрь.
Чернявый сидел у самой печи и действительно выглядел нетрезвым.
— Срочное дело, — сказал один из варангов, подсаживаясь к чернявому.
— А?
— Дело очень срочное. Есть тут неподалеку дом, и в нем живет женщина, замышляющая козни против князя. Ее нужно похитить и скрывать три дня, а потом доставить князю. Получается большой выкуп, но нам нужен надежный человек, который бы ее эти три дня стерег. Не откажешь ли?
Чернявый пьяно посмотрел на варанга.
— Кр… красивая? — спросил он.
— Говорят, что да. Дочь италийского купца.
— Далеко?
— Здесь рядом.
Чернявый кивнул и поднялся. Варанг поддержал его под локоть. Второй варанг присоединился к ним. Втроем они вышли из крога, сели в крытую повозку, и поехали в южном направлении.
— Князь.
— Да?
— Нет еще. Ищем. Скоро найдем. Тут к тебе пришел вот этот, — рапортовал Добрыня, показывая на Васса. — Говорит, что по важному делу.
Владимир кивнул.
— Охрана готова, если что, — тихо сказал Добрыня.
Владимир кивнул. Добрыня вышел.
Владимир знал Васса как одного из приближенных Марьюшки. Предчувствуя неприятное, он сел опять к столу, подпер подбородок кулаком, а Васса сесть не пригласил. Васс не возражал. Он сразу приступил к делу, стоя напротив.
— Не подумай, князь, что я пришел к тебе по собственному почину. От меня ничего не зависит. Я всего лишь посланник. И я не согласен с теми, кто меня послал.
— Покороче, — попросил Владимир.
— Твой отказ Болеславу стал известен многим. И многим не понравился.
— И эти многие заинтересованы в том, чтобы изменил я решение свое, — предположил Владимир. — В противном случае сделается какая-нибудь гадость. Говори, что за гадость.
Васс поклонился.
— Не прогневайся, князь. Я тут не при чем.
— Еще короче.
— Сын твой Борис…
Владимир похолодел. Бориса ищут по всему детинцу уже около часа.
— Что же?
— Без применения насилия, князь… задержан и отведен в место тайное. Мне оно неизвестно.
— Это не беда, — сказал Владимир очень спокойным голосом. — Сейчас тебя, Васс… Васс, да?… так тебя кличут?… сейчас возьмут тебя, Васс, под белы руки, отведут в место не то, чтобы очень тайное, но такое, о каком люди говорить не любят, приложатся к тебе каленым железом, и выяснят, что известно тебе, а что неизвестно, и, возможно, неизвестное тебе окажется вдруг известным. Всем на радость.
— Нет. Этому не быть.
— Быть.
— Не быть.
— Не серди меня, Васс.
— Меня ведь не просто так послали. Если я не вернусь к пославшим меня целым и невредимым, то…
— Ну?
— Быть Борису одноруким. Я тут не при чем. Они так решили.
— Добрыня! — крикнул Владимир.
Добрыня тут же ввалился в совещательную палату.
— Здесь я, князь.
— Кто и где видел Бориса последним?
— Не знаю. Его уж искали, оказывается, чтобы о празднестве напомнить, не нашли.
— Где искали?
— Как обычно.
— Выйди.
Добрыня вышел.
Еще десять лет назад… нет, не десять… но, в общем, сколько-то лет назад… совершенно точно… Владимир не стал бы ни о чем с Вассом разговаривать. Ратники бы жгли дом за домом, в то время как Васс умирал бы медленно под пытками, и продолжалось бы это до тех пор, пока не нашелся бы Борис, живой или мертвый, и длилось бы дальше, по инерции, еще некоторое время. Для урока. Справедливость была тогда в глазах молодого Владимира выше и отцовской любви, и отцовского долга. Око за око — это для людей простых придумано. Княжий сын стоит пяти тысяч жизней.
Но со временем, много раз преданый союзниками и соратниками, видевший другую сторону справедливости людской часто и вблизи, князь уяснил, что и пять тысяч жизней — мало. Жизнь любимых существ дороже всего населения мира.
— И что же от меня требуют? — спросил он.
— Просят, князь. Всего лишь просят.
— Что же просят?
— Чтобы дал ты согласие на свадьбу и благословение свое не замедлил бы приложить.
Скоты, хорлы, подумал Владимир.
— И тогда мне вернут Бориса? — спросил он.