Добронега
Шрифт:
— А что, Возята, — обратился он к изменнику насмешливо. — Хороши ли хувудваги нынче в Новгороде Великом?
— А?
— Хувудваги хороши ли?
— Да что ты, князь, — забормотал Возята, — хувудваги худые все. Сынок-то твой, он не то, что ты… в управлении… и хувудваги плохи, и мосты поразвалилися…
Владимир сделал резкое движение. Сидящие в голове стола отшатнулись. Снова схватив дощечку, князь затер написанное рукавом, и перевернул дощечку на другую сторону.
— Не помню, — сказал он, оглядывая собравшихся. — Давно не был… Как астеры называют хувудваг? Слово какое-то… дурацкое… страда? Нет, то италийцы…
— Дорога, —
— Точно.
Он стремительно начертал несколько слов.
— Грамотен ли ты, Возята? — спросил он.
— Даждь-богом клянусь, князь…
— Я спрашиваю — грамотен ли?
— Грамотен.
— Даждь-бог научил грамоте?… Нет, дьячок наш, ровесник твой… ладно. Читай, что написано… — Владимир вдруг посмотрел на сжатый свой кулак. Разомкнув пальцы, добавил, — … рукою моей.
Возята затравленно оглядел остальных. Ему решительно никто не сочувствовал, а ратники Добрыни смотрели на него и ждали.
— «Расчищайте дороги и чините мосты», — прочел он. — «Я иду».
Теперь уже все воеводы переглянулись.
— Это как же? — спросил нетерпеливый балованный Ляшко. — Сам ты, князь, в посольство идешь в Новгород? Уговаривать будешь сына?
Игнорируя реплику Ляшко, Владимир сказал, глядя Возяте в глаза (тот уже не смел их опускать):
— Вот тебе, Возята, двенадцать ратников. Обмотай грамоту мою потуже шелком, да вези ее посаднику, сыну моему, в Новгород. Только ты хорошо вези. Грамоту не потеряй и сам не потеряйся. А то недолго и облик человеческий потерять, как начнут тебя в темнице на части разнимать. Довезешь — отдай Ярославу в белы руки, а только домой не возвращайся, а уж оставайся в Новгороде Великом. Как мы город тот великий поуменьшим, придя по… как бишь они?… по дорогам, так, глядишь, и тебя отыщем, и будет тебе за послушание награда немалая. А ежели не отыщем в Новгороде, а в другом каком месте, то никакой тебе награды не будет, а одни только горести и неприятности обильные.
— Но как же, — вмешался было, позабыв урок, Добрыня, но Владимир прервал его окриком, давно в этом тереме не слышанном, но памятным многим:
— Cohort! Alea iacta est!
Этот латинский оборот, некогда любимый князем, по легенде придумал Цезарь, также почитаемый Владимиром.
— Положение, ребята, военное, — объявил князь. — Теперь не правитель я ваш милостивый, но военачальник строгий. Посему вменяется вам, хорловым детям, рты растворять в моем присутствии только, когда я вас спрашиваю, и исполнять все, что я вам говорю, не задавая вопросов. Никаких. Вообще. Собирайте дружины. Шесть недель даю я вам, хорловы дети. Боляре же Кряж да Нельс, дружины свои собрав, передадут их под начало Ляшко и Ходуна, а сами по выбору — либо поступят в эти свои дружины ратниками, либо пусть отправляются по домам. А ежели долго станут сбираться, так ведь есть на примете четыре осины упругие. А дружину киевскую поведу я сам. Через шесть недель сбор в Берестове, как всегда. Идите, молодцы. Добрыня и Талец, останьтесь.
Возята вышел, неся дощечку с письменами, и за ним вышли ратники. Воеводы один за другим покинули помещение, не смея переглядываться. Талец с независимым видом сидел, рассматривая рукоять своего сверда, будто была это не рукоять, но диковинный какой-то предмет, привезенный на диво из Египта и никогда Тальцем ранее не виденный. Добрыня, все совещание простоявший, как и положено главе княжеской охраны, возле двери,
— Разрешаю говорить, — Владимир кивнул.
— Ты сказал, что дружину киевскую поведешь сам, — медленно произнес Добрыня, хмурясь.
— Да.
— Но дружина моя.
— Да. Соберешь ее ты, после того, как сходишь, куда я тебе велел. А поведу ее я.
— А я как же?
Печенег Талец чуть приметно улыбнулся.
— Как хочешь, — сказал Владимир. — Оставайся лучше в Киеве с Косой Сотней за порядком следить. Новгородцы тебя, как сам ты заметил, любят с оговорками. Хапнут тебя в плен, узнаешь, что они о тебе на самом деле думают.
— Но я всегда водил дружину…
— И напрасно, — отрезал Владимир. — Нет в тебе, Добрыня, умения дружину водить. Отрядом командовать можешь, а дружину ты водил только потому, что племянник твой — великий князь. Не умеешь ты думать за всех, Добрыня. Вот и сейчас — надо было бы тебе меня спросить — а ежели ты, князь, дружину ведешь, то кто же все войско поведет? Но подумал ты не о войске, и не о походе, а о своем положении. Потому и не верят тебе воины.
— Ты, князь…
— Молчи. Где Борис?
— Здесь он. В тереме.
— Приведи его сюда, но не сразу. Пусть подождет у дверей, и ты с ним.
Оставшись один на один с Тальцем, Владимир вскочил с лавицы и уселся боком на край стола — точно напротив печенега.
— Приведешь мне, — приказал он, — не лучших воинов, но самых сорви-голов. Которые сами друг дружку боятся. По которым никто плакать не будет. Ударят они по Новгороду, и отойдут. Еще ударят и еще отойдут. А остальное войско пойдет на Литву, но развернется и на плотах ночью переправится через Волхов.
— Стало быть, урок сыну твоему желаешь ты оплатить кровью людей моих? — насмешливо спросил Талец. — Бывало такое и раньше.
— Бывало, — согласился Владимир. — Но есть и разница. В этот раз войско мое поведешь ты сам. А ударным отрядом печенегов поставишь командовать кого-нибудь еще. Можно Ляшко, он мне надоел.
Черные брови Тальца почти совсем закрыли черные же его глаза. Он перестал играть рукоятью и задумался.
Никогда дотоле печенег не водил варанго-славянское войско. Сам Талец, человек не знатный, презираемый печенежскими вождями, не рассчитывал, что станет когда-нибудь во главе кампании, и вельможные витязи будут подчиняться его приказам.
— А ты тоже ко мне под начало пойдешь? — спросил он недоверчиво.
— Дальние планы все мои, — ответил Владимир. — Но в планах краткосрочных ты волен приказывать и мне, и другим. Давно я не ходил никуда с ратью, многое изменилось, а ты месяц как из похода вернулся, все знаешь и помнишь.
Талец провел пальцами по иссиня-черным густым волосам, тыльной стороной руки тронул бритый гладко печенежский подбородок, покусал губу, и сказал:
— Опасное дело ты задумал, князь. Опасное и кровавое.
— Такая наша доля княжеская, — заметил Владимир автоматически, думая о другом.
— Три года назад умерла Анна, — напомнил Талец.
Глаза Владимира сверкнули.
— Ты это к чему?
— Добрая женщина была.
— Вы, печенеги, женщин за людей не считаете.
— И вы, ковши, не считали, пока Анна на Русь не прибыла. Долго жили Владимир с Анной. Но умерла Анна. И вот прошло три года, и стал наш князь жену свою забывать. И снова превращается в язычника.
— Неправда! — горячо возразил Владимир. — Не смей!